Глава 15
Следующим утром разразился ужасный скандал. Про «Антарес» не сообщили только в прогнозе погоды. А так все новостные порталы и газеты пестрели статьями о махинациях на заводе. Одни обвиняли Бурова и Ленку, другие — новых учредителей. Кто-то снова написал о причастности Катерины Наумовой, но как-то быстро эта версия сошла на нет. Телефон разрывался, но Катя, поставив айфон на беззвучный режим, запретила себе даже близко подходить к комоду, где в ящике жужжал от нетерпения сотовый. Вечером она вскользь глянула на список пропущенных. Насчитала штук двадцать звонков от Марата и скривилась недовольно.
— Твой поезд ушел, Алтаев, — пробурчала она себе под нос. — Поверил вранью, вот теперь сам и сиди в помойной яме.
Она решительно прошла в кабинет отца, давно перешедший по наследству матери. Провела рукой по большому папиному портрету с паспорту. Умные глаза смотрели тепло и внимательно.
— Папа, папочка, — тихонько проскулила она, всматриваясь в родное лицо. — Что мне теперь делать? — всхлипнула негромко и тут же поняла, что хоть и сейчас попала в непростую ситуацию. На собственной шкуре ощутила злобу и предательство людей, считавшихся друзьями, но даже и близко не подошла к той черте, за которой начиналась история с золотом.
— Кто украл и почему? — прошептала она, снова гладя лицо любимого человека, навсегда запечатленное на цветной портретной фотографии.
«Бедный мой папа, — печально вздохнула Катя. — Что же ты пережил с пропажей слитков? Как сумел пережить все дрязги и разборки? И как нашел в себе силы полностью выплатить Корнею ущерб! Папа, папочка», — снова всхлипнула Катя и, повинуясь внутреннему инстинкту, залезла в сейф и достала из потайного отделения маленькую коробочку. Вынула из нее брошку размером с пятак. Крупный сапфир в середине тянул карата на три, а переплетающиеся по кругу золотые ленты, сплошь усыпанные бриллиантами, добавляли праздничности и значимости. Такая вещь явно не предназначалась для тети Любы Корнеевой, что от большого ума прицепила ее на ту саму шпильку, подарившую свободу. Катя еще раз внимательно осмотрела тыльную сторону изделия. Нашла два выступающих крючка, с помощью которых и удалось жене Корнеева закрепить брошку на тонкой железке, а при случае закалывать волосы. Естественно, носить брошечку никто не собирался. Лежит себе в сейфе и пусть лежит.
«Трофей мой», — мысленно хмыкнула Катя, слегка касаясь подушечкой указательного пальца по едва видневшимся буквам. Б.О.Л.И.Н.
«Где же Михею удалось раздобыть историческую редкость?» — подумалось Кате. Она будто наяву увидела, как отец, засунув в глаз лупу, причитает над Катькиной добычей:
— Ну доча, ну даешь!
И сама Катерина, растерянная, еще не пришедшая в себя от полночного бега с препятствиями, смущенно заглядывает отцу через плечо и бормочет чуть слышно:
— Я только дома поняла, пап, что тут бриллианты и сапфир, кажется!
— Моя дочь, — гордо выпячивает грудь Альберт, а потом наматывает на тонкое шило небольшой слой ваты, смачивает ее в спирте и аккуратно чистит внутреннюю сторону брошки.
— Вот, смотрите, — улыбается он жене и дочке. — Видите буковки? Это Болин, твою мать! Катя, ну ты даешь! — веселится папа, а мама шикает на него, чтобы не смел ругаться при дамах.
Папа вскакивает из-за стола. Обнимает маму, потом чмокает в щеку саму Катерину, а уж после несется к телефону, стоявшему в коридоре, звонить Корнееву.
— Михей, — спокойно и слегка надменно говорит в трубку. — Я выплачу тебе стоимость слитков. Моей вины в их пропаже нет, но у них цена гораздо меньше, чем моя репутация. Во имя нашей прежней дружбы я прошу тебя о небольшой рассрочке.
Папа слушает внимательно, а потом неспешно соглашается.
— Да, ты прав, полгода — отличный срок. Я надеюсь, больше мою семью ни ты, ни твои люди не побеспокоят, — сдержанно замечает он, а потом терпеливо слушает собеседника и лишь под самый конец разговора мимоходом бросает:
— Какая еще брошка? Катя еле жива и безумно счастлива, что унесла ноги из твоего дома. А где она лежала, эта бижутерия? В спальне? Так поищи под кроватью, может, упала? Ладно, хорошо, — соглашается отец и вешает трубку.
— Почему ты не сказал, что эта вещь у нас? — нервно интересуется мама. — Тем более такая ценная.
— Во-первых, Михей похитил Катю. А это беспредел, Роза, — морщится отец. — И если Катерина случайно увела у него из-под носа дорогую безделушку, то Корнеев сам виноват. Не крал бы Катьку, остался бы с брошкой. Во-вторых, он понятия не имеет о ее действительной стоимости. Это историческая редкость. Изделий Болина почти не сохранилось. По крайней мере в нашей стране.
— Кто такой этот Болин? — нетерпеливо фыркает мама, уперев руки в боки. Она еще собирается спорить с отцом и настаивать вернуть обратно Михею его цацку. — Пусть Корнеев себе на задницу эту бирюльку нацепит, — шипит она.
Папа пропускает ее слова мимо ушей и с удовольствием начинает объяснять, кто такой Карл Эдуард Болин и чем он знаменит.
— Ты думаешь, Фаберже всегда при дворе состояли и лепили свои пасхальные яйца? — усмехается отец. — До них, начиная со времен то ли с Екатерины, то ли с Павла, поставщиками украшений считались Болины. Жена одного из них стала крестной матерью дочери Николая Первого. Ты представляешь, Роза, близость этой семьи ко двору? А о ценности брошечки хоть примерно догадываешься?
— Тогда тем более, — мученически вздыхает мать.
— Я сказал, Роза, — пресекает всякие разговоры папа. — Брошка остается и принадлежит только Кате. Это ее собственность, добытая в бою. Тем более что Люба — великодушная женщина — разрешила нашей дочери оставить цацку себе, как компенсацию. Она чуть последние волосья Михею не выдрала, когда узнала о похищении.
Катя тяжело вздохнула, возвращаясь в реальность. А потом решительно убрала брошку обратно в сейф. Заперла мудреный замок и снова всмотрелась в добродушное лицо отца. Высокие скулы. Выдающийся лоб и непокорные белые вихры, причесанные за минуту до прихода фотографа.
— Папа, папочка, — прошептала Катя. — Как же я люблю тебя. И что же мне делать, а?
Она будто услышала строгий, но вместе с тем любящий голос:
— Займись делом, Катюнь. Хватит валять дурака.
Катерина вернулась в более обжитую часть дома. Вышла на кухню, где мама кормила Глеба и выспрашивала новости о внуке.
— Ты бы приехала, помогла Наташке, — пробурчал брат с набитым ртом. — У мелкого то живот, то зубы. Натка ночами не спит…
— Я только днем на пару часов могу подменить, — развела руками мама. — Тут дом и Ронка. Я же все не брошу.
— Давай я у вас поселюсь, — предложила Катерина, вытаскивая из тарелки брата ломтик малосольного огурца и быстро отправляя его в рот.
— Катя, — поморщилась мама. — Наложи себе в тарелку и ешь.
А брат лишь рассмеялся и довольно обронил:
— А что, Катюха, это идея! Натка тебе обрадуется. Алису с собой возьмешь.
— Она завтра едет в языковой лагерь в Сочи, — отмахнулась Катя. — Я целый месяц в твоем распоряжении. Алиску провожу и к вам приеду.
Теперь, по прошествии трех недель, Катерина даже точно понять не могла, как же быстро он пролетел. Соски, пеленки, колыбельные прочно вошли в ее жизнь, отбросив за ненадобностью подковерную возню Бурова, слишком чистенького Алтаева и дорогого товарища Феликса, единственного, кто соединял ее с внешним миром. Она подолгу болтала с Алиской по телефону, нянчилась с племянником и чаевничала с невесткой, когда маленький тиран давал хоть минутный отдых. Катерина прижималась носом к крохотному тельцу, пахнувшему молочком и детской присыпкой, и чувствовала простую искреннюю радость. Маленький человечек заполонил собою весь мир, превратив проблемы во что-то далекое и несущественное.
Катерина пренебрегла советом Сарычева и подавать в суд на журналистов не стала. Зачем? Проорутся и успокоятся. А так им лишний повод написать еще какую-нибудь гадость. Только по ночам она тихонечко ревела из-за Марата. Не ожидала от него, что так быстро отступится. Почему-то поверила собственной чуйке, что наконец встретила настоящего мужчину. Да еще влюбилась, идиотка!
Катя тяжело вздохнула, укачивая Кирюшку, и, почувствовав накатившую тошноту, быстро передала ребенка матери.
— Что-то мне нехорошо, — поморщилась она.
— Сарычева нет поблизости, — пошутила невестка и в сердцах добавила: — Я тебя заклинаю, Кать, не смей снова вступать в ту самую говенную реку. Ясен пень, что с ним ты как за каменной стеной. Но туда, за эту стену, и солнечный луч не проникнет.
— Знаю, — успела пробормотать Катерина и, зажав рот рукой, бросилась в туалет. — Наверное, не стоило допивать просроченный кефир, — усмехнулась она.
— Кефир? — подозрительно осведомилась Наташа, укачивая сына.
— А чем бы я еще отравилась? — хмыкнула Катя. — Все свежее, мы с тобой каждый день готовим.
— А ты залететь не могла, птица счастья? — как бы между прочим обронила невестка и тут же добавила обеспокоенно: — У меня тесты есть. Хочешь?
— Наверное, да, — нерешительно заметила Катя и уже через какие-то полчаса любовалась на две полоски, проявившиеся на узкой картонке.
— Твою мать, — ругнулась она от неожиданности, а потом, прислонившись лбом к белой плитке, задумалась.
— Залетела ворона в царские хоромы, — пробурчала под нос Катя.
«Ребенок— это всегда хорошо, — самой себе заявила она. — Вот только кто у нас счастливый отец? Феликс, как шакал, напавший на меня в баньке, или Алтаев, прижавший к стеночке? Ставлю на Марата. Постарался наш чистоплюйчик».
Как правило, женщина интуитивно чувствует, кто именно отец ее ребенка. Перед глазами внезапно всплыло лицо Марата в тот самый момент, когда Буров, не дав ей извиниться, выставил за порог.
«Что там было?» — в который раз задалась вопросом Катя. Раздражение, разочарование и брезгливость. Легкая, чуть заметная. Но она с головой выдавала Алтаева, наверное, решившего, что если Катя умыкнула брошку, то и деньги со счетов Бурова крала тоже.
Она, как больная, с трудом отворила дверь и, вывалившись в коридор, кинулась к себе в комнату. Рухнула на кровать и разрыдалась.
— Что же теперь делать? — снова поинтересовалась она у самой себя.
В комнату влетела Натка.
— Ну что? — глянула широко распахнутыми глазами. — Какой результат?
— Стопроцентное попадание, мать, — невесело усмехнулась Катерина. — Ну мне для полного счастья только этого не хватало…
— Две полоски? — охнула невестка и опрометью кинулась в туалет, где на тумбе около раковины лежал ненавистный тест. — Спрятать или выкинуть? — поинтересовалась она. — Что он на виду валяется? Сейчас Глеб ненароком зайдет или свекровь явится…
— Выкинь, — поморщилась Катя. — Я еще потом сделаю, да и врачу показаться надо. Только пока никому не говори. Даже Глебу.
— Хорошо, — кивнула Натка и тут же бросила полоску картона на дно пустой корзинки, застеленной прозрачным кульком. Так что когда утром Глеб Наумов выкидывал мусор, то тест на беременность с двумя розовыми полосками, маячивший на дне пакета, сразу бросился ему в глаза. От удивления Глеб даже задохнулся. Но вытаскивать кулек из чрева мусорной машины не стал. Он вернулся домой и внимательно воззрился на жену, вместе с трехмесячным сыном спящую в супружеской кровати. Глеб почувствовал неимоверную нежность к Наталье и в то же время дикое раздражение на самого себя!
«Вроде предохранялся, — мысленно поморщился он, становясь на колени рядом с кроватью и аккуратно убирая с лица любимой непослушные русые прядки. — Наверное, когда душ принимали вместе, тогда и залетели. Блин, с одного раза!»
— Натка, — позвал он жену, — поговори со мной.
— Отвали, Наумов, — пробормотала сквозь сон она. — Твой сын только угомонился. Лучше приготовь завтрак, а?
Он неслышно вышел из комнаты, даже не зная, радоваться или нет утренней новости. Но вопрос, почему жена, получив положительный результат, сразу выкинула тест, буравил душу.
«Наверное, хочет оставить, — подумалось ему, — и решила, что я буду против. Вот и молчит до срока, когда уже прервать невозможно. Или, наоборот, собралась втихаря аборт сделать», — почесал башку Наумов, чувствуя, как начинает злиться на Наталью.
— Мать твою за ногу, — выругался он. — Решила меня втемную использовать…
— Что-то случилось, Глепа-а? — поинтересовалась сонная Катерина, заходя на кухню. Сестра быстро на автомате поставила греться чайник и, достав из холодильника молоко и дрожжи, замесила опару на оладьи. — Кто тебя использует, братец?
— Вы все, бабы, одним миром мазаны! — пробубнил он и, видя, что сестра готовит завтрак, потрусил к себе в спальню. Прилег рядом с женой, запустив по привычке руку ей под майку, но тотчас вытащил ее обратно. Мокрую от молока. И, недолго думая, обтер ладонь о махровую простыню.
— Ну что ты делаешь, обормотище? — тяжко вздохнула Наталья.
— Твои шуточки и шашни… — пробормотал Глеб недовольно.
— Ты что такой добрый с утра? — не поняла Наташа, отворачиваясь от мужа и обнимая ребенка.
Глеб навис над ней и, обняв за плечи, прошептал зло:
— Я видел тест и теперь жду объяснений. Почему мне ничего не сказала? — рыкнул он.
— Какой тест? — не поняла она и тут же застонала от бессилия.
— Когда в следующий раз будешь что-то выбрасывать, заверни в бумажку, — зло пробубнил он. — Я жду объяснений…
— Это Катькин, — выпалила жена, а потом рассмеялась, увидев вмиг поглупевшее лицо мужа. — Только она просила пока никому не говорить.
— Даже Феликсу? — изумился Глеб. — Хороший повод сойтись.
— Никому, — повернулась к нему жена, да еще пальцем ткнула в грудь. — Пообещай мне.
— Да иди ты, — отмахнулся муж и, со вздохом поднявшись, отправился на кухню.
Пришлось бежать следом и кричать в голос:
— Катя, я ему ничего не говорила. Глеб сам догадался!
— Как ты могла? — взвыл старший брат, нависая.
— Вообще-то зачатие считается таинством, — хмыкнула Катерина, нисколько не смутившись. — А учитывая, что я нахожусь в фертильном возрасте, то ничего удивительного!
— А Феликс знает? — снова попробовал насесть брат. — Ты просто обязана…
— Отвали, недоумок, — фыркнула Катя, как когда-то в детстве. — Следи за собой!
— Ты ребенка оставишь или решила иначе? — напрягся Глеб. — Феликс тоже должен принимать решение вместе с тобой.
— Ага, — отмахнулась сестра. — Отвали. И не вздумай даже заикнуться Сарычеву, понял?
Отъезжая от дома в бешенстве, Глеб Наумов пробурчал себе под нос:
— Ага, Катя, сейчас! Поучи меня.
И даже не задумываясь, что отцом ребенка может быть кто-то другой кроме Сарычева, набрал бывшего однополчанина.
— Феликс, привет, — буркнул в трубку. — Нужно встретиться поговорить.