Глава 17

21.08.1942

Москва, во дворе дома по ул. Средний каретный переулок, 4

Ганс Густав Адольф Гросс

Врачи все еще задерживались. Вместо них появился Иван Приблудный и, кажется, сделал все, чтобы превратить мое расследование в балаган.

Он выскочил из-за кустов сирени с каким-то кульком в руках, попятился при виде нас с Ильфом, обошел мусорный бак и с ужасом уставился на Евгения Петрова.

Писатель так и лежал на тропинке. С багровым, как после бани, лицом, мокрыми от пота волосами и полуприкрытыми мутными глазами он выглядел весьма живописно, а длинные тени и клонящееся к горизонту солнце придавали месту преступления дополнительный колорит.

После второй дозы амилнитрита Петров ненадолго отключился, и я не стал его тормошить – просто следил за пульсом и дыханием. Затаскивать его в квартиру я счел нецелесообразным и ограничился тем, что повернул на правый бок на случай возможных проблем с дыханием. Которые, конечно, не заставили себя ждать. Сначала я подумал, что немного перестарался с противоядием – все-таки амилнитрит обладает высокой токсичностью – потом заподозрил у Петрова травму гортани, но для этого не было никаких предпосылок. Впрочем, я был следователем, а не врачом, так что все это оставалось на уровне теоретических рассуждений.

– Как он вообще? – взволнованно уточнил Приблудный, налюбовавшись на бедолагу Петрова. – Живой?..

Я кивнул и разгладил усы, а Ильф, которого я уже второй раз пытался отправить встречать врачей, остановился на полушаге и холодно сказал:

– Надеюсь, у вас была достаточно убедительная причина бросить Женю умирать одного.

В честных глазах Приблудного заплескалось изумление пополам с обидой. Поэт выглядел как сама оскорбленная невинность. Пожалуй, если бы я не сталкивался с этим человеком раньше, мог бы счесть обвинения безосновательными и решить, что Ильф сам отослал товарища под благовидным предлогом и теперь пытается оклеветать его перед следствием.

Только я уже допрашивал этого типа и знал, что он, может, искренне не видит ничего плохого в том, что ушел.

– Я никого не бросал! Я искал сахар! – Приблудный подошел к Ильфу и сунул ему бумажный кулек. – Вот!..

Журналист секунду подержал «добычу» в руках и вопросительно посмотрел на меня.

– Уже не нужно, я дал Евгению Петровичу глюкозу, – сказал я. – Ему лучше.

– Не похоже, – хмыкнул Приблудный. – Когда я уходил, он шевелился и разговаривал.

– Прекрасное оправдание.

Ильфа тоже можно было понять. Мы с ним только что наблюдали, как Петров задыхается непонятно от чего, амилнитрит ни черта не помогает, и что делать – неясно. У меня в планах была искусственная вентиляция легких, но она, к счастью, не понадобилась.

Кстати, приступ удушья начался после того, как я попытался подложить ему под голову свернутый пиджак. Это был повод заподозрить травму. Наверно, следовало осмотреть шею, но я боялся спровоцировать новый приступ.

Ильф наблюдал за этим молчаливой взъерошенной тенью: винил себя. Правда, я еще не понял, у него это только в моральном смысле, или еще и в уголовно-правовом.

Так или иначе, сейчас состояние Петрова было стабильным, и если он в чем и нуждался, так это в покое, кислороде и специфическом лечении.

А не в том, чтобы его друзья били друг другу морды.

– Так, вы, Илья Арнольдович, идите туда, – сказал я, не дожидаясь закономерной реакции Приблудного на ильфовские претензии, – и караульте врачей. Можете даже еще раз позвонить им, лишним не будет. А вы, Иван, останетесь тут и будете давать показания. Потом еще нужно будет осмотреть место происшествия, пока солнце не село.

Я демонстративно уселся на корточки рядом с Петровым и вытащил из следственного чемоданчика черный блокнот. Ильф коротко кивнул и скрылся; Приблудный проводил его испуганным взглядом, обошел лежащего на боку Петрова по кругу, осторожно потрогал его носком ботинка и жалобно сказал:

– Бедняжка! Он вообще выживет или все зря?..

Я тихо хмыкнул в усы: этот товарищ был совершенно неисправим. Не стоило и надеяться, что прославленный ученик Есенина начнет воспринимать что-то всерьез – похоже, это произойдет не раньше, чем Дзержинский решит заботиться о своем здоровье.

– Евгений Петрович будет в порядке, – сказал я, чувствуя себя Дон Кихотом, сражающимся с ветряными мельницами. – И… вы только в присутствии Ильфа не вздумайте повторить этот жест, – я кивнул на ботинок, – по морде получите.

Приблудный вздрогнул и на всякий случай посмотрел по сторонам:

– Да уж! Знали бы вы, как он орал в прошлый раз! Я до сих пор удивляюсь, как на нас не сбежалась половина Ташкента!..

А это было уже интересно. Я и раньше подозревал, что эта бестолковая троица сговорилась и о чем-то умалчивает, и оговорка Приблудного это подтверждала.

– Какой еще прошлый раз? – невинно уточнил я.

– Ну та! История с чаем!.. вы что, не помните… – Приблудный осекся.

Я вопросительно приподнял бровь, но поэт отвел взгляд. Он явно нуждался в четырехчасовом допросе.

Я собирался приступить к этому делу немедленно, но Приблудного невольно спас Петров, который пришел в себя и решил поучаствовать во всеобщем веселье – вцепился в мою руку и принялся что-то путано объяснять.

В глазах Приблудного столь явно отразилось облегчение, что я не удержался и демонстративно внес отметку в блокнот. После чего с чистой совестью опустился на колени возле Петрова и принялся выяснить, чего ему так срочно понадобилось и что он вообще думает о случившемся.

Отравление цианидом сопровождается онемением слизистых, так что речь пострадавшего звучала неразборчиво. Петров бормотал, что не хотел обидеть Ильфа, просто с кем-то его перепутал, и игнорировал все уточняющие вопросы. Ему казалось, что самое важное это как раз то, что он случайно обидел друга, и должен успеть попросить у него прощения, а меня-то интересовали факты!..

Что сказать: я и сам, кажется, перенервничал. Мне следовало выслушать непонятные пояснения Петрова и пообещать ему поговорить с Ильфом, после чего спокойно задать нужные вопросы. Только к тому моменту, как до меня это дошло, журналист уже отчаялся что-то объяснить и задыхался от волнения.

Я глубоко вздохнул, взял Петрова за руку, заговорил с ним спокойным и ровным тоном, как с больным животным. Наобещал ему всего – и то, что я поговорю с его соавтором, или нет, Петров сам с ним поговорит, и «Скорая помощь» сейчас приедет, и даст кислород, и можно будет дышать.

Вскоре журналист перестал захлебываться пыльным воздухом и просто следил за мной темными блестящими глазами. Терять сознание он вроде не собирался, а когда я, не меняя тона, сообщил, что думаю об их с Ильфом приоритетах, ответил усталой полуулыбкой.

Улыбка в числе прочего означала, что журналист понимает вопросы и готов к диалогу, так что я решил попробовать возобновить расспросы уже в конструктивном русле:

– Евгений Петрович, один вопрос, – сказал я, тщательно подбирая слова, чтобы не тратить время на бессмысленные препирательства, – вы перепутали Ильфа с тем, кто пытался вас отравить?

– Нет…– выдохнул журналист, – с… с тем… кто…

Я наклонился к нему… и именно в этот момент Ивану Приблудному приспичило высказаться!

– Чего вы с ним возитесь, всем известно, что они с Ильфом неженки! – заявил он, глядя на нас сверху вниз.

От злости я забыл русский; Петров вытащил свою руку из моих пальцев и перевел тускнеющий взгляд на Приблудного, выслушивая последнее напутствие, которое звучало как «нужно умирать как подобает мужчине, а не скулить».

Никогда не считал себя излишне чувствительным, но тут даже мне стало не по себе.

– Заткнитесь или проведете ночь в отделении! – рявкнул я, с трудом удерживаясь от парочки слов по-немецки.

Идея набить Приблудному морду не дожидаясь, пока это сделает Ильф, стала казаться весьма привлекательной.

– Но я…

– Закройте свой рот!

Приблудный захлопнул пасть и отошел с недоуменно-обиженным видом. Было неясно, то ли он действительно не понимает, в чем дело, то ли просто притворяется, чтобы саботировать мне расследование.

Я жестом отогнал его подальше и снова склонился к Петрову, пытаясь подобрать слова утешения. Речь о том, чтобы продолжить допрос, уже не шла. Это был перебор даже для меня.

– Вы не должны воспринимать слова этого идиота всерьез. Вы…

Дальше я собирался сказать, что он неплохо держится. Добавить, как мне надоели все эти обиженные товарищи, и то, что Приблудного никто не жалел и не утешал, не дает ему права так гнусно себя вести. Рассказать, что у меня на работе такой же под боком – он тоже всем недоволен и вообще надоел, и закончить тем, что мне совершенно непонятно, с какой стати мы все должны возиться с этими недопонятыми страдальцами, которые ведут себя подозрительно и явно саботируют расследование.

Только я даже рта открыть не успел, потому, что Петров сердито взглянул на меня и прохрипел:

– Он… был… в маске… из мешка… подошел… поставил ногу!.. я не мог дышать! – журналист коснулся шеи и поморщился. – Подумал, Ильф!.. Нет!.. И не… не Распутин!.. Другой.

Евгений Петрович замолчал, недовольно глядя на меня и пытаясь восстановить дыхание. Его, очевидно, все-таки зацепили идиотские обвинения насчет неженок – так, что приспичило доказать обратное во что бы то ни стало. Так что теперь он лежал и всячески демонстрировал готовность помогать следствию, игнорируя отвратительное самочувствие и проблемы с дыханием.

А вот напряженно прислушивающийся к нашему разговору Приблудный выглядел не слишком довольным. Я мысленно добавил пару очков вероятности в пользу версии, что ученик Есенина причастен к отравлению наряду с Распутиным. Впрочем, я пока не имел возможности отволочь этого товарища в отделение и допросить – следовало уделить внимание Петрову, пока тот еще в состоянии разговаривать.

– Вы хотите сказать, что вас еще и душили? Человек в маске из мешка? Когда это было?

– Когда… все… ушли...

Я задумчиво сделал отметку в блокноте. Отравление и удушение для одного было, конечно, многовато. У Петрова вполне могли случиться галлюцинации из-за нехватки кислорода, или он мог выдумать это, чтобы выгородить Ильфа после того, как шарахнулся от него у меня на глазах.

С другой стороны у Петрова действительно наблюдались симптомы, характерные для механической асфиксии. А вот этот приступ, который я наблюдал, наводил на мысли о стенозе гортани на фоне травмы.

А что касается феерической невезучести журналиста, так в моей практике и не такое случалось.

– Вы сказали, душил ногой? – спросил я, откладывая блокнот, чтобы аккуратно осмотреть шею пострадавшего. – Вообще, похоже. Очень больно?

– Ерунда, – прохрипел Петров, стараясь не морщиться от моих прикосновений.

Я вспомнил, что его только что обозвали неженкой, и прекратил расспросы о самочувствии как заведомо бесперспективные.

– Сидел… там…– Петров поднял руку и показал себе за спину, в сторону дворницкой. – Приполз… сюда…дурак… подумал… подумал…

Журналист был ненормально взволновал, все время шевелился и пытался что-то рассказывать. Я понял, что в таком болезненном состоянии его бесполезно уговаривать помолчать и поберечь больную шею. Проще перевести разговор в конструктивное русло и поговорить о расследовании.

– Вы знаете, кто вас отравил? – ласково спросил я.

– Распутин… кто же… еще, – отчетливо проговорил Петров. – Но... душил… другой. Другой!

Итак, Евгений Петрович считал, что его отравил Григорий Распутин – и мигом побелевшее лицо Приблудного говорило в пользу этой версии. Но для меня все было не так очевидно.

То, что писателя душил человек в маске из картофельного мешка, больше говорило в пользу моей первой версии о том, что Петрову случайно достался цианистый калий, предназначенный для Распутина. Как и то, что журналист еще жив. Скорее всего, он действительно был случайной жертвой, неудачно попавшей под горячую руку таксидермиста-сектанта. Точнее, ногу.

Да и версия с причастностью Ильи Ильфа еще никуда не делась. Правда, было не совсем ясно, зачем ему в таком случае вызывать меня. Отвести подозрения?

Мои размышления прервало появление делегации из взъерошенного Ильфа, молодого человека в форме фельдшера и двух крепких санитаров с носилками.

– Спасибо, вы очень помогли расследованию, – сказал я Петрову. – Отдохните немного. Вот уже врачи, сейчас вам помогут. Добрый день, товарищи.

Поздоровавшись с медиками, я достал удостоверение, в двух словах объяснил фельдшеру про амилнитрит с глюкозой, вручил ему выдранный из блокнота листочек, где записывал развитие симптомов, и коротко поделился гипотезой про травму шеи.

– Это только со слов пострадавшего, нужно проверить в стационаре, – добавил я.

Умничка-фельдшер смотрел на меня очень серьезно и даже не обзывал дилетантом. Хотя, возможно, хотел. Ну, попробовал бы кто-нибудь вот так давать мне советы насчет расследований…

– Мы посмотрим, – сдержанно пообещал фельдшер, отворачиваясь к Петрову. – Сейчас увезем в Кремлевскую больницу, в токсикологию. Звоните, уточняйте, вам скажут.

Я тихо хмыкнул, представив, в каком восторге будет главврач «Кремлевки». Бедолага только избавился от проблемного Дзержинского с его ежедневными попытками притащить в больницу работу, как тут новый сюрприз в виде отравленного цианидом Петрова. И если даже журналист не доставит главврачу проблем, их непременно доставлю я со своим расследованием.

Фельдшер быстро осмотрел пострадавшего, раскрыл свой чемоданчик, достал шприц и ампулу – судя по названию, там было легкое успокоительное.

Тем временем Петров, все еще ненормально взволнованный, увидел Ильфа, вспомнил, что хотел попросить у него прощения и решил сделать это прямо сейчас:

– Вы тут!.. очень сердитесь?.. простите… не хотел… вас обидеть!..

Я уже привык к тому, что журналист запинается на каждом слове и чуть что начинает задыхаться, но вот эта жизнерадостная улыбка меня абсолютно деморализовала. Напрасно я обвинял Приблудного в желании превратить расследование в балаган! Петров и один с этим справлялся. Тут даже Ильф не смог сразу взять себя в руки: так и смотрел на соавтора широко распахнутыми глазами, пока фельдшер не спросил у меня, пора ли готовить второй шприц с успокоительным.

– Все хорошо.

С десяток секунд мы с фельдшером и санитарами наблюдали, как Евгений Петрович цепляется за руку товарища и путано извиняется за свое ужасное поведение. За то, что шарахнулся от Ильфа, сделал ему больно. Совсем как его брат Миша в Ташкенте.

– Что вы, Женя! – отбивался Ильф. – Я совсем не расстроен! Только из-за того, что вас отравили, и все! И вот не сравнивайте себя с моим братом! Вы же знаете, он такой единственный в своем роде. Ну, тише, тише, вам нужно отдохнуть.

Петрову вкололи успокоительное, дали подышать из кислородной подушки, и, уже обмякшего, потащили в машину. Вспышка из-за «неженки» отняла слишком много сил, так что он почти сразу отключился.

Ильф напросился помогать с носилками, и я не стал его отгонять. А вот Приблудного, которому с чего-то приспичило предложить свои услуги, пришлось припугнуть ночевкой в отделении.

– Кислородные подушки тут совсем как мои, – негромко сказал Ильф, провожая взглядом уезжающих медиков. – Тогда считалось, что если туберкулез, и начали давать кислород, то все. Не знаю, почему. Но со мной так и вышло. Не думал, что увижу, как Женьке…

Замечательно: стоило успокоить одного из соавторов, как второй начал отходить от пережитого и болтать без умолку. Я был знаком с Ильфом не первый день и знал, что в нормальном состоянии ему бы и в голову не пришло делиться такими воспоминаниями с посторонними. Возможно, на самом деле он хотел поговорить о том, как ужасно было гладить судорожно стиснутые пальцы друга и слушать, как тот тратит остатки кислорода на бессмысленные извинения.

А, может, писатель просто решил отвести от себя подозрения. То, что Петров шесть раз повторил «это не Ильф» и еще добавил про то, что его душили, ничего, на самом деле, не гарантировало. Допустим, Евгений Петрович сообразил, что невольно вызвал у меня подозрения, и дальше просто выгораживал соавтора, сваливая вину на Распутина и маньяка в картофельном мешке, а травма шеи у него вообще была от чего-то другого.

Версия была интересной, но я не рассматривал ее как основную. Именно поэтому ее следовало проверить в первую очередь.

– Не сравнивайте отравление цианидами и туберкулез, – сказал я Ильфу. – Ждите тут. Или нет, лучше идите и успокойте вашего впечатлительного Приблудного. Скажите, что я не собираюсь отправлять его в каталажку.

– Хорошо. А в чем, собственно, дело?

Я хмыкнул в усы:

– Вот у него и спросите.

Ильф пожал плечами и пошел к Приблудному. Я проводил его взглядом и полез в мусорные контейнеры. Они так удобно стояли возле места преступления, что грех было не порыться. Солнце к тому времени почти село, фонарь у помойки горел тускло, но я держал в чемоданчике карманный фонарик, так что проблем не возникло.

Я исходил из допущения, что Петров не врет и действительно столкнулся с нашим старым знакомым, таксидермистом-сектантом. По прошлым убийствам я знал, что тот первым делом старается избавиться от самодельной маски из картофельного мешка. Такое поведение, между прочим, говорило не только о большом запасе мешков, но и том, что он боится личного обыска.

В первом контейнере обнаружился искомый мешок с дырочками для глаз, из третьего я изъял полную сахарницу и скомканную газету с остатками муки, а во втором, увы, оказался обычный бытовой мусор советских граждан.

Периодически я отвлекался от обыска, чтобы проверить, как проходит общение Ильфа с Приблудным. Они стояли в пятне желтого света из окна распутинской дворницкой (я включил там электричество, но заходить запретил) и тихо переговаривались. От бачков было не разобрать, о чем они говорят, но все проходило на удивление мирно и без мордобоя.

Закончив с обыском, я выключил фонарик и бесшумно вернулся к дворницкой. Подозреваемые курили, и Приблудный объяснял Ильфу, за что я на него взъелся. Я даже остановился, чтобы послушать, как складно он сочиняет.

Допрашивать этого типа у меня не было никакого желания. Я решил спихнуть этого товарища на Васильченко. Тот, конечно, уже давно дома, но ничего, пусть поработает. Как раз на такие случаи я и обеспечил ему внеочередную установку квартирного телефона.

– Проблема, Илья Арнольдович, не в том, что Иван разговаривал с Петровым, – сообщил я, дождавшись, когда товарищи обратят на меня внимание. – А в его идиотских советах. Он, например, посоветовал вашему соавтору быть мужчиной и не скулить.

– Это вырвано из контекста! – возмутился поэт.

– А контекст, – безжалостно уточнил я, глядя на Ильфа, – был такой, что вы с Евгением Петровичем неженки. И вы видели, насколько это его расстроило.

Журналист задумчиво посмотрел на Приблудного:

– Ваня, я, кажется, предупреждал вас. В Ташкенте.

Приблудный испуганно повернулся ко мне, и я с трудом удержался, чтобы не улыбнуться в усы. Ирония заключалась в том, что Ильф не видел эпизод с «неженкой», а наблюдал только конечный результат за полминуты до того, как соавтору вкололи успокоительное. Поэтому мне было очень интересно посмотреть, как Иван станет объяснять, что тут нет причинно-следственной связи.

Даже если ее действительно нет.

Ну, он попытался: сказал, что все видели, как Петров улыбался, значит, он не расстроился!

Ильф уронил сигарету – кажется, у него просто пальцы разжались от этого потрясающего аргумента. Еще бы, его же той улыбкой шарахнуло сильнее, чем меня.

Я посчитал цель достигнутой, схватил Приблудного за плечо и повел его к таксофонной будке. Поэт нервно оглядывался на Ильфа, которого я попросил переложить мусор обратно в помойку, но молчал. Похоже, он опасался открывать рот в моем присутствии. Вот и отлично, пусть ведет переговоры с Васильченко.

– Василий, вы спите? – спросил я, набрав номер с первой страницы блокнота.

– Я бухаю, – уныло откликнулись из трубки. – И я, как вы помните, Александр.

– Один или с кем-то? – уточнил я. – Сейчас я обеспечу вас собутыльником, его нужно будет допросить под протокол.

– Вечер пятницы, товарищ начальник!..

– Не спорьте, – сурово сказал я. – Заедете на Петровку, 38, в дежурной части вас будет ждать Иван Приблудный, он свидетель. Допросите по поводу покушения на Евгения Петрова. Хотите, ведите его к себе, хотите, допрашивайте на работе, можете даже напоить, но завтра в девять утра жду протокол. Если вы сильно пьяны, допрашивайте у себя дома, мне тут дебоши в отделении не нужны.

Из трубки донесся страдальческий вздох:

– Давайте хотя бы в двенадцать!..

– Перестаньте стонать, преступность работает без выходных.

– Хорошо, товарищ начальник, – уныло согласился Васильченко. – Слушаю и повинуюсь, товарищ начальник. А Петров это один из ваших журналистов? Он что, труп?..

– Василий, вы позорите меня перед подозреваемым, – я бросил взгляд на нервное лицо Приблудного и поправился, – перед свидетелем. Я же сказал «покушение»! Петров живой, он в больнице.

Больше Вася не ныл. Я отконвоировал Приблудного на Петровку, 38, предупредил дежурного, что это важный свидетель, и за ним сейчас приедет Васильченко, и вернулся к Ильфу.

Тот уже заканчивал импровизированный субботник на месте преступления, так что я не стал ему помогать. Просто встал рядом и спросил:

– Вы все еще намерены прикрывать этого типа?