48

Я сразу поднимаюсь с места. Из кабинета через гостиную иду к дверям.

Пару секунд я незаметен и тихо наблюдаю, как она встряхивает плечами и будто выдыхает, зайдя домой.

– Привет.

Алена вздрагивает едва заметно.

– Прости. Я не хотел пугать.

– Нет, ничего... – качает головой.

– Как все прошло? Как разговор?

Она лишь хмурится.

– Сделаешь кофе?

– Да, конечно.

Послушно иду на кухню, к кофемашине. Алена моет руки, присоединяется ко мне.

– Устала... – опускается на стул, вздыхает. – Сказали, если я продлю больничный, то только с последующим увольнением.

– Что?

– Меня видели на открытии центра, – она продолжает, – ставят под сомнение справку.

Я хмыкаю.

– Догадливые.

– А у тебя как?

– Мне нужно вылететь в Новосибирск.

Алена застывает, и я смотрю в зеленые глаза.

– В Новосибирск? Надолго?

Она хмурится.

Нет, даже кривится в гримасе, как будто еле сдерживает слезы. Черт...

Я снова внутренне не понимаю, как мне поступить. До одури не хочется бросать ее здесь одну.

Мои инстинкты – хоть даже по науке их нет у человека – воют и скулят перед этим расставанием.

Я никогда не был привязан так к женщине. Да хоть к кому–либо.

И я не понимаю, что сейчас вопит... Привязанность или предчувствие?

– Я не смогу полететь с тобой. Наверное. Хотя ты ведь не звал, – она горько усмехается.

– Ален, я не хотел ставить палки в колеса твоей карьере…

Мне хочется приказать ей ехать со мной. И точка.

– Я запуталась, Антон.

– Что ты имеешь в виду?

Ставлю перед ней чашку горячего кофе. Она тут же обхватывает ее пальчиками.

– Я… никогда не хотела уволиться. Но сейчас мне кажется, я готова пойти на этот ультиматум.

– Они блефуют. Вряд ли так просто отпустят тебя.

– Да, работать некому. Лето. Но главный очень зол.

– Послушай, – я подхожу к ней сзади. Опускаю руки на плечи, массирую. – Подумай, что ты хочешь сама. Я был бы счастлив, если бы ты поехала со мной. И нас пригласили туда вместе.

– Антон, я и хочу поехать. Я… Не знаю, мне кажется, если мы сейчас расстанемся – это будет навсегда.

– Алена, – я обхожу и разворачиваю ее вместе со стулом к себе, присаживаюсь перед ней на корточки. – Послушай, ничего не будет. Я съезжу и вернусь к тебе. На нас это никак не повлияет. Если тебе важна работа…

– Важна. Но мне важен ты! И я... всегда мечтала побывать в Сибири.

Она вдруг улыбается.

* * *

Алена

Не знаю, почему я так расклеилась.

Я совершенно не считаю, что Антон должен все время сидеть около меня.

Но от одной мысли об этом расставании меня бросило в холод, окутали страх и паника. Что это было, я до сих пор не знаю.

Насчет работы я не преувеличила. Мне действительно жестко дали понять, что моему «отпуску» нужно положить конец. Да я сама это прекрасно понимаю.

Я не больна, и если хочу сохранить место, должна работать. Станция нуждается в докторах.

А в чем нуждаюсь я?

Нет, я не хочу забрасывать карьеру. Не для того я получала образование! Да и я банально люблю свою профессию.

Но сейчас, именно в этот момент...

Люди Антона выяснили, что Демид Бердский не желает ему зла.

Да и со старшим братом он созвонился. Артур сказал, что с Демидом они периодически на связи. За его порядочность он поручился.

Мне интересно посмотреть на сибирского миллионера и в целом на жизнь в третьем по величине городе нашей страны, который находится за столько километров от центра.

В общем, мои душа и сердце за то, чтобы лететь вместе с Антоном.

И я полетела… Совершенно не ожидая, что встретит меня сразу после посадки.

Впрочем, сначала Новосибирск встретил нас довольно мило. Мы прошли из самолета прямиком в аэропорт, и, признаюсь, это было не то, что я ожидала увидеть.

Можно ли назвать столицу Сибири провинцией? Не знаю, наверное, дело вкуса. Но аэропорт здесь вполне современный. И не так много народу, как в Московских залах прилета и вылета.

Иду, ощущая приятную тяжесть ладони Антона на своей талии, а также внимательный взгляд двух охранников за нашими спинами.

Комфортная температура, нет духоты.

Странно, но именно здесь я смогла по–настоящему выдохнуть... В этом городе, большом и, наверняка, холодном. В котором я не была никогда в своей жизни. Но почему я чувствую себя здесь, как дома?

Не знаю.

Но именно эта эмоция или просто инстинкт врача, привитый годами, заставили меня поступить так, как я поступила.

Когда мы выходим в общую зону прилета, тишину разрезает вибрирующий от паники крик:

– Врача! Помогите! Здесь человеку плохо! Есть врач?!

Я вздрагиваю, оглядываюсь.

Чуть в стороне от нас – двое мужчин. Один в преклонном возрасте. Седой, синюшный, рука сжимает ворот потрепанной рубашки.

Он оседает у колонны, а над ним с дрожащими руками мечется мужчина помоложе. Сын?...

– Я врач! – кричу.

– Ален, постой! – Антон не успел перехватить меня лишь на несколько сантиметров.

Он застонал от резкого движения еще больной рукой, не до конца зажившей после аварии.

А я уже опускаюсь на колени рядом со стариком. Пальцы привычно ложатся на запястье, другая рука расстегивает ворот рубашки.

– Мужчина, вы в сознании? Дышите глубже!

Тут время словно замедляется. Я застываю. Его пульс...

Он бьется ровно. Семьдесят ударов в минуту. Это слишком нормальный пульс для человека в подобном состоянии. Даже слишком хороший в этом возрасте. Что?...