11

Из моей груди вырывается вздох — беспомощный, тихий. Я даже представить не могла, что это будет настолько больно. Глядя на то фото в газете я думала, что это какая-то шутка, не могла поверить своим глазам, но вживую… Вживую зрелище не оставляло никаких сомнений — это ад.

Катя подхватывает меня под локоть, и только в этот момент я понимаю, что ноги больше не удерживают меня в вертикальном положении.

— Алис! — Бормочет она, вцепляясь в мою руку.

— Всё хорошо, хорошо. — Хрипло отвечаю я, мысленно приказывая своим ногам держать меня ровно. — Я просто… Мне уже лучше.

Чувствую, кружится голова, и на лбу и спине проступает холодный пот. Ощущение у меня сейчас такое, будто по голове ударили тяжелым мешком. Я проваливаюсь в глубокую, тёмную яму, но отчаянно сопротивляюсь, пытаясь хвататься за её края. В ушах нарастает гулкий звон. Кажется, именно так падают в обморок, да?

— Точно? — Голос подруги звучит как сквозь вату.

Мне нужно просто продышаться. Просто вдохнуть глубже и выдохнуть. Вот так, так, и ещё.

— Дыши. — Катя гладит меня по спине.

Вдруг тупая боль внизу живота заставляет меня опереться ладонью на холодное стекло окна.

— Что такое? — Спрашивает она. — Тебе плохо?

— Нет. — Боль ненадолго отступает, и я мотаю головой. — Всё хорошо.

— Я сейчас пойду и всё выскажу этому тупорогому козлу! — Вспыхивает подруга.

— Не надо. — Прошу я, выпрямляясь. — Я сама. Я должна.

Не знаю, что мной движет: обида, ненависть, горечь или сочувствие к той наивной девушке, которая сейчас сидит за одним столом с негодяем и доверчиво смотрит ему в глаза, но я разворачиваюсь и иду к входу в ресторан с твёрдым намерением сказать ему, что… а что? Я и сама не знаю.

Мне просто нужно взглянуть ему в глаза. Или, может, плюнуть в лицо, не знаю. Даже не представляю, зачем я туда иду.

— Алиса! Подожди! — Слышится за спиной голос Кати. — Алис!

Но я уже дёргаю на себя тяжёлые двери.

— Вы куда? — Преграждает мне дорогу охранник. — Туда нельзя.

Я отталкиваю его ладонями и пытаюсь пройти, но передо мной тут же вырастают ещё двое крепких молодых ребят.

— Зал закрыт для посетителей, частное обслуживание. — Один из них хватает меня за предплечье.

— Пусти! — Вырываюсь я.

Да как они смеют трогать меня?!

Я начинаю метаться из стороны в сторону в попытках обойти препятствия, но мужчины непреклонны — встают передо мной живой стеной.

— Алиска! — Врывается в фойе ресторана подруга.

— Дайте пройти! — Требую я.

— Какие люди… — С этим возгласом в фойе появляется Андрей.

— Мне нужно в зал. — Накидываюсь на него я. — Скажи, чтобы меня пропустили. Я что, не имею права даже поговорить с ним? Мне нужно… нужно сказать ему!

Сама не знаю, что именно нужно, но ощущение такое, будто от этого зависит вся моя жизнь.

— А-а. — Андрей отрицательно качает головой. — Никак, детка, извини. — Он разводит руками. — Не хочу, чтобы ты портила вечер хорошему человеку своими истериками. Скажи лучше, чем я могу тебе помочь? Может, тебе не доплатили? Или ещё чем обидели? — Мужчина тянется и пытается провести пальцами по моей щеке.

— Убери свои руки! — Выпаливаю я, отшатываясь в сторону. — Пропусти меня сейчас же, или я закричу!

И вздрагиваю, вдруг ощутив на плече чью-то руку. Оборачиваюсь — это Катя. В её взгляде поддержка и сопереживание.

— Что за шум? — Этот голос как ножом по сердцу.

Я поднимаю взгляд: Никита выходит из зала.

При виде меня у него брезгливо морщится лицо.

— Никита! — Я бросаюсь к нему и застываю, так и не дойдя всего пару шагов.

У меня бешено бьётся сердце. Нужно что-то сказать. Что?

— Зачем ты здесь? — Раздражённо бросает он, затем понижает тон голоса и склоняется к моему лицу. — Нужны ещё деньги?

Деньги? Какие деньги? Про что он? Ах… Те купюры, что он вложил мне в ладонь в нашу последнюю встречу… Я их выбросила, даже не взглянув.

— Я должна сказать тебе. — Теряюсь я. Мне никак не удаётся подобрать слова. — И той девушке должна тоже. Она не знает, какой ты! И про ребёнка…

Дубровский меняется в лице. Это перевоплощение, достойное роли в каком-нибудь триллере, пугает меня до чёртиков.

— Оставь её в покое, поняла?! — Рычит он, хватая меня за рукав и грубо подтаскивая к себе.

— Э-эй! — Подаётся вперёд Катя, но её перехватывают бугаи-охранники.

— И меня оставь. — С отвращением выплёвывает мне в лицо Никита. А затем, едва ли не отшвыривая меня от себя, точно неприглядную, испорченную вещь, добавляет: — Пошла вон, дура!

Я не верю своим ушам.

Вижу, как он разворачивается и уходит, и мой мир тонет в серых красках горечи. А затем вдруг окрашивается красным — это цвет боли. Только уже не моральной, а физической, потому что я отчётливо ощущаю тупую ноющую боль внизу живота. Она буквально разрывает моё тело на куски.

— Алиса! Алис! — Слышу я Катькин голос. — Скорую! Скорее!

Но нас двоих нагло выпихивают на улицу. В нос бьёт запах дождя, прелых листьев и выхлопных газов. Прохладный воздух помогает сделать первый, по-настоящему глубокий вдох.

— Подожди, подожди, моя хорошая. — Причитает подруга.

Кажется, она звонит куда-то. Телефон пляшет в её руках, она кому-то что-то кричит, просит помощи.

«Всё будет хорошо, — доносится до меня откуда-то мамин голос, — просто потерпи».

— Больно? — Вдруг испуганно спрашивает Катя, завершив звонок.

Я приваливаюсь к стене.

Не знаю.

Всё моё тело сейчас состоит из боли. Я проваливаюсь в неё, словно в большую мясорубку. Мне плохо. Плохо.

А потом скорая, чьи-то грубые руки, терзающие мой живот многократными нажатиями, равнодушные фразы о том, что сейчас всё выяснят, и ощущение, что никто никуда почему-то не торопится.

Укладываясь на холодную, твёрдую кушетку в смотровой процедурного кабинета и давая себя ещё раз осмотреть, я закрываю глаза и думаю о том, что хочу — точно хочу, чтобы они спасли ребёнка, на счёт которого я ещё совсем недавно сомневалась, есть ли он внутри меня или нет.

— Сейчас возьмём анализы. — Говорит кто-то.

Я не запоминаю их равнодушных глаз, спрятанных за масками. Мне трудно найти такое положение, в котором не болел бы живот.

— Сюда нужно помочиться. — Стальным голосом приказывает медсестра.

Я с трудом встаю, ухожу в соседнее помещение и делаю то, что она велит. Возвращаюсь и отдаю баночку. Кажется, что боль теперь везде. Я сама — боль.

Меня тыкают иголками, берут кровь, меряют давление, что-то спрашивают, а затем велят расслабиться и не стонать. Это очень трудно, почти невыполнимо.

Через полчаса седобровый доктор садится возле меня на стул и склоняется над бумагами с анализами:

— Это не по нашей части, девушка. Ждём другого специалиста, сейчас придёт.

— В смысле? Не поняла. — Я с трудом сажусь на кушетке. — Что с моим ребёнком?

— Пока с ним всё в порядке. — Его голос отдаётся эхом в ушах. — Через пару минут подойдёт Доктор Красавчик, осмотрит, ознакомится с вашими данными, назначит необходимые исследования, и только тогда будем знать точно. Не волнуйтесь, он высококлассный специалист, вы в надёжных руках.

— Доктор…кто? — Морщусь я от боли.

— Доктор Красавин. А-а, вот, кстати, и он. — Врач поднимается со стула и указывает на вошедшего. — Вадим Георгиевич, прошу вас.

Я поворачиваюсь, и мне не сразу удаётся увидеть его целиком. Приходится поднять взгляд, чтобы отыскать его лицо, закрытое маской.

Он большой.

В смысле, высокий. Я бы сказала, даже величественный — как не в меру обожаемый Катькой Маяковский. Или даже выше.

Скала.

Рядом с таким великаном обычные люди кажутся простыми букашками. Может, я преувеличиваю, но отсюда, с кушетки, он кажется мне именно таким.

— Добрый вечер. — Произносит он безэмоционально.

Скользнув по мне ровным взглядом, делает шаг, берёт из рук предыдущего врача лист с анализами и данными осмотра. Больше я его не интересую, только эти бумаги.

— Угу. — Говорит он, пробегая глазами по строчкам. И отогнув приклеенную к листу бумажку с результатами анализов, снова повторяет: — Угу.

Что это значит?

Я на некоторое время даже забываю о боли.

Заворожено смотрю на эту глыбу, на это средоточие суровости и сдержанности, и думаю вовсе не о том, в какой области он специалист, а о том, какие красивые и большие у него руки. И как чётко сидит на нём его форма — уверенно подчёркивает широкие плечи, прямую спину, узкую талию.

— Хм. — Вдруг выдаёт он, дёрнув одну из бумажек.

Из-под маски слышится едва различимый вздох.

Густые чёрные брови над тёплыми карими глазами приходят в движение. Доктор явно чем-то обеспокоен.

— Что со мной? — Сипло спрашиваю я.