18

— Лесь, скажи, пожалуйста, что мне сейчас послышалось всё, что он сказал! — Прошу я дрожащим голосом.

Телефон пляшет у меня в руках, и я даже не уверена, тот ли номер я набрала. Подхожу к окну, чтобы опереться ладонями на подоконник и вдруг вижу её — там, под окнами, в парке. Подруга стоит, трусливо прижавшись к берёзе, крутит в руках желтый листик, и смотрит вверх, на здание больницы. Выискивает взглядом нужные окна.

— Алис, я… — она замирает потому, что видит мой силуэт за стеклом. Листик падает к её ногам. Девушка робко поднимает руку и машет мне. — Привет.

— Леся, ты можешь мне объяснить, почему мой отец говорит, что вы с ним теперь вместе?! — Я почти срываюсь на крик.

Мне хочется, чтобы она опровергла его слова, хочется верить, что я не потеряла подругу, но, зная отца — вряд ли. Всё, в чём признался этот похотливый пёс, легко может оказаться и правдой.

— А он… так сказал? — Робко интересуется Леся.

Я вижу, как девушка переминается с ноги на ногу, будто мёрзнет. Она подносит руку к лицу и закрывает рот. Видно, что ей тоже не по себе.

— Я спросила у него, какого чёрта он делает в больнице. — Хрипло отвечаю я. — Спросила, кто ему рассказал про меня.

— Я… я просто беспокоилась о твоём состоянии… — жалобным голосом вставляет подруга.

Теперь уже явно бывшая.

— Я и подумать не могла, что это ему всё выложишь!

— Но он же твой отец! — Леся воздевает руку к небу.

— Да мне плевать, кто он. — Я чувствую, как по моим щекам катятся слёзы. — Природа так распорядилась, что он стал моим биологическим родителем, но называть его отцом? Не слишком ли, для такого, как этот тип? Он гулял с какими-то бабами, пока дочь в нём нуждалась! И не один раз, а десятки! Да о его похождениях не слышал только глухой: мамины подруги, мамины коллеги, родительницы чуть ли не всех одноклассников, соседки и даже продавщица хлебного! В нашем районе не осталось ни одной юбки, которую бы он не задрал! Мне было так стыдно!

— Алиска…

— Пошли вы, знаешь куда, со своей Алиской?! — Не выдерживаю я. — Ты-то! Ты-то куда, Лесь? Ты же знала обо всём! Всегда знала о том, какой он негодяй! Какой бабник! С детства была свидетелем всех его загулов! Вот скажи, на хрена тебе этот потасканный кобель, а?

— Алис, он ведь изменился. Хочешь верь, хочешь — нет.

Вижу, как она прикладывает ладонь к сердцу — якобы говорит искренне, и я должна ей поверить.

— Я не ожидала от тебя такого вероломства, Леся. — Тоже искренне говорю я. — И мне тебя жаль. Мы росли вместе, и ты в курсе, что он тебя просто использует. Ис-поль-зу-ет!

— Александр Палыч любит меня, Алис! Зря ты так! — Причитает она, мотая головой. — Ты… ты просто ревнуешь!

— Александр Палыч никого не любит. — Надломлено произношу я. — Александра Палыча в твоём случае привлекает лишь молодое тело, Леся. У всех его сверстниц по четыре складки на животе, дряхлые задницы, отвисшие до пупа сиськи, вставные зубы и по несколько внуков. Дома его никто не ждёт, он никому не нужен, а моя ровесница — лишь вожделенный кусок мяса для такого старого засранца, как Александр Палыч. Разве нет? Впалый живот, задорные титьки, упругая жопа и готовность трахаться до утра, если у него останутся силы. Ах, да, и ещё жаркое с вином к ужину, так?

После сказанного у меня во рту разливается противная горечь. Известие о том, что мой папаня спит с моей лучшей подругой, бьёт больнее пощёчины. Теперь же я ощущаю, что вернула этот удар, только мне не становится легче.

— Какая же ты мерзкая, Алиса… — Тихо произносит Леся.

— Какая же ты подлая, Леся! — Возвращаю я ей её оскорбление. — Ты прекрасно знала, как я к нему отношусь, и каково мне будет слышать о том, что он и тебя добавил в свою коллекцию, но нет, тебе этого было недостаточно — ты рассказала ему о моей беременности!

— Он имеет права знать! Он станет дедушкой! — Возражает она.

— А ты кем? Бабушкой? — Усмехаюсь я, размазывая слёзы по лицу. — Так, что ли?

— Тебе придётся смириться, что мы с твоим отцом любим друг друга!

Я вижу, как Лесечка топает ножкой, и мне становится противно и тошно одновременно. Интересно, когда отец положил на неё глаз? Надеюсь, не тогда, когда она вот так же топала ножкой на лестничной площадке, не желая идти в садик.

— Как вы, вообще, снюхались? — Брезгливо спрашиваю я. — Ты ж всех ухажёров отшивала: этот недостаточно молод, тот недостаточно богат, этот вообще урод. А тут бинго? Так выходит? Вполне себе юный дедуля, состоятельный. Эдакий сексуально активный стрекозёл! Подумаешь, небольшое брюшко, да? Зато своя квартира, машина и счёт в банке!

Я сама захлёбываюсь ядом обид, выплёскивающихся из меня наружу, но ничего с собой поделать уже не могу. Мне хочется, ужасно хочется уколоть её ещё больнее, чтобы Леся почувствовала себя так же, как в тот момент, когда отец, как ни в чём не бывало, заявил мне с порога палаты, что трахает мою обожаемую подругу.

Для него это как чаю мятного попить!

Боже… мятный чай…

И как я сразу не догадалась?

— Ты не права, Алиса. Мы… мы… у нас давно любовь! Александр Палыч — очень благородный человек, зря ты так о нём.

Очень благородный. Такой благородный, что отправился окучивать очередную идиотку в тот вечер, когда его жена умирала от рака.

— Мы поженимся, мы уже решили. — Добавляет Леся. — И тебе придётся смириться!

— Ну, конечно. — Киваю я, стискивая челюсти. Новая волна слёз затягивает глаза. Я пытаюсь продышаться, затем смахиваю влагу с век и вижу, как отец там, под окнами, уже подходит к моей подруге. — Совет вам, да любовь. — Тихо говорю я.

— Зачем ты сказал ей про нас? — Слышится недовольный Лесин писк.

— А как, по-твоему, я должен был объяснить, что знаю про госпитализацию и беременность?

— Мы же договаривались сказать ей позже!

Не желая выслушивать их перепалки, я сбрасываю вызов и отхожу от окна.

Мне не хочется видеть этих двоих вместе. Они мне отвратительны. Оба. И подруга, которая с такой лёгкостью запрыгнула на моего отца и выболтала ему все мои тайны, и отец, который к старости, оставшись один, вдруг воспылал любовью к тому, кто вдвое младше его, а также стал на удивление таким заботливым, что припёрся ко мне в больницу.

Я вытираю слёзы, умываю лицо и начинаю ходить по палате.

Надоело быть беспомощной. Я со всем справлюсь сама: и с ребёнком, и с работой, и с любыми трудностями. Вот только выгоню из себя этот чёртов камень, выпишусь из лечебницы, встану на ноги и всем докажу, что не нужно меня жалеть.

Намотав несколько кругов в узком помещении, я выхожу в коридор.

— Всё хорошо? — Интересуется доктор, столкнувшись со мной в одном из закутков.

— Да. — Словно зомби, отвечаю я, даже не глядя на него. — Замечательно.

И иду дальше.

Сейчас у меня такое состояние, что никакие доктора, даже красавчики, не способны его облегчить.

— Молодец, двигайся больше. — Хвалит меня Анфиса Андреевна.

И я хожу, хожу, хожу.

Хожу после ужина. Когда за окном темнеет, хожу. И когда все ложатся спать, я продолжаю ходить в своей больничной конуре.

А потом меня прорывает.

Я понимаю, что мне нужно хотя бы прореветься. Понимаю, что больше так не могу. И не хочу. Ничего не хочу!

Я осторожно покидаю палату, на цыпочках пробираюсь к лестнице, выхожу и быстро поднимаюсь на последний этаж. Толкаю массивную металлическую дверь, и та, на удивление, легко подаётся. Путь на крышу открыт!

В лёгкие врывается холодный осенний воздух, ветер рвёт волосы, но меня это не останавливает — я решительно выхожу и прикрываю за собой дверь, чтобы никто не помешал. Чувствую, как мороз впивается в кожу, но делаю несколько несмелых шагов. Останавливаюсь, собираюсь с мыслями, а затем продолжаю движение к краю крыши.

Мои плечи расправлены, спина прямая, и я больше не ощущаю холода. Чем ближе подхожу, тем ярче горят огни ночного города. Шаг, ещё шаг, уже кружится голова. Я жадно вдыхаю холодный влажный воздух, ставлю ногу на парапет и позволяю слезам затопить моё лицо.

Только здесь и только в этом моменте остро чувствую своё желание жить — мне это очень было нужно.

А затем резкий порыв ветра заставляет меня пошатнуться, и я слышу чей-то крик:

— Алиса! Стой!