50

Да, иногда любовь приносит нам суровые испытания.

И хорошо бы, если это чувство отключалось по щелчку пальцев: предали, обидели, расстроили, бросили — раз, и ставишь любовь на паузу. Так ведь нет — любишь, и когда тебе плохо, и когда хорошо, и когда ненавидишь человека, тоже любишь. Как идиот!

Когда такси подвозит меня к подъезду, и я вижу тёмную фигуру сидящего на лавочке, моё сердце рвётся за рёбра — на волю. За секунду разум рисует картину, как мы с Вадимом бросаемся друг другу в объятия, как страстно целуемся, меня бросает в жар, а потом… потом я вижу, что это не он.

Сидящий гораздо ниже ростом, он полнее и сутулится, как пожилой человек.

Это не Красавин, моё воображение меня подводит, но реальность бьёт ещё сильнее — я выхожу из автомобиля и вижу, как человек поднимается со скамьи. Это мой отец. Тот самый человек, который вдруг вспомнил о своём отцовском долге и благословил Дубровского на брак со мной.

И точно — в двадцати метрах от подъезда стоит припаркованный автомобиль моего отца. Интересно, Александр Палыч долго здесь сидит? Сколько уже провёл в ожидании? Я точно знаю, терпение — не его конёк, ведь если бы оно у него имелось, хотя бы, в небольшом количестве, то он дождался бы маминой смерти и только потом уже побежал по бабам.

— Алиска! — Бежит он ко мне.

«Ну, уж нет. Давайте без рук».

Я останавливаюсь. Складываю руки на животе так, что отгородиться от него дамской сумкой, но отцу всё равно — он с разбегу заключает меня в свои объятия.

Ладно.

— Алис, ты где так долго? Я переживал! — Папа трясёт меня за плечи, улыбается.

Я смотрю на его покрасневший от холода нос, на взъерошенные волосы, на морщинки в уголках глаз. Всё такое родное, знакомое, тёплое, но меня в очередной раз, по привычке, берёт обида: в детстве он предпочитал мне общество своих одноразовых подруг, а теперь отобрал и то немногое, что осталось — мою собственную близкую подругу, Лесю.

Я стою, разглядываю его постаревшее лицо и понимаю, что ревную его к ней. Папа опять выбрал не меня. Понимаю, что давно нужно отпустить ситуацию, но никак не могу.

— Как ты узнал мой адрес? — Цежу я сквозь зубы.

А он вновь обнимает меня. И сопротивляться становится всё труднее.

— Проследил за тобой вчера. — Выдыхает отец.

И от его рта поднимается облачко пара.

Холодно.

— Зачем? — Продолжаю терзать его я.

— Ну, как же зачем… — Он так искренне улыбается.

А я чувствую себя той же маленькой девочкой, которой так важно услышать: «Я тебя люблю», «Ты нужна мне», «Ты — моя девочка», «Ты лучше всех». Такие простые слова, которые каждый папа должен говорить своей маленькой принцессе.

Но ему всегда было так трудно выдавить это из себя.

— Не нужно за мной бегать, у меня всё хорошо. — Тихо говорю я, отстраняюсь и бреду к подъезду. — Надеюсь, у тебя тоже.

— Алис! — Стонет он. — Да не сердись ты на меня уже! Я же беспокоюсь за тебя, я же хочу помочь!

Это неправда. Он всегда думает только о себе.

— Я вчера у тебя под окнами кружил, кружил! Знал, что прогонишь! Ты же у меня упрямая — совсем как я. Алис! А сегодня вот — набрался смелости. Алиска!

Я прикладываю к домофонному замку ключ, пиликает мелодия, и дверь открывается. Я замираю и закрываю глаза.

— Доченька, я же люблю тебя, не сердись!

Меня будто кто-то бьёт под дых.

Оказывается, в период безысходного одиночества такие слова буквально выбивают почву из-под ног. И слёзы сами бегут из глаз.

Я сижу на кухне, папа суетится у плиты. Самое быстрое, что можно приготовить из имеющихся у меня продуктов, это паста, и то только потому, что больше ничего нет. Он выкладывает спагетти на тарелку, а я грею руки о чашку с чаем.

— Вот, держи. — Папа ставит передо мной тарелку, затем подаёт приборы.

Я благодарно киваю. Пока он занимался ужином, я трижды проверила соцсети Вадима — он в них не заходил и ничего не обновлял. Мне трудно сейчас думать о чём-то другом.

— Теперь тебе нужно следить за своим здоровьем. — Напоминает отец. — Высыпаться, правильно питаться, работать меньше, а то приходишь поздно вечером домой: голодная, усталая. Может, мне поговорить с твоей начальницей? Будет отпускать тебя пораньше.

— Я была не на работе, а в ресторане. С Никитой. — Признаюсь я. — Это отец моего ребёнка.

Отодвигаю чашку, беру вилку. Токсикоз даёт мне вечернюю передышку, но кушать совсем не хочется.

— Так ты поела? — Отец берёт вторую тарелку, ставит перед собой, садится и с интересом уставляется на меня.

— Нет. Разговор закончился ещё до того, как принесли первое блюдо, и я ушла.

Он мрачнеет.

— Что-то случилось?

Я киваю.

Папа ковыряет вилкой в тарелке, ожидая ответа.

Я поднимаю на него взгляд.

— Пап, я знаю, что ты говорил с ним. Зачем ты к нему пошёл?

— Я… я… — Он кладёт приборы на стол и устало вздыхает. — Прости, я не хотел всё испортить. Леся сказала, что вы плохо расстались, и что тебе приходится трудно. Я думал встряхнуть этого типа хорошенько, припугнуть его, если нужно. — Отец пожимает плечами. — Алис, я ведь и сам могу поднять своего внука, да просто хотел хоть какой-то справедливости для тебя. Когда Леся сказала мне, кто он такой этот Дубровский, я посмотрел на его рожу на рекламном плакате, и что-то так сильно обидно стало за свою дочь. Я же не могу позволить, чтобы какая-то выхоленная мразь жила припеваючи двадцать лет, а потом, когда моча в голову ударит, пришла бы к сыну и сказала: «Привет, я — твой папа, люби меня за то, что я есть»! Правда?

И в этот момент я задумываюсь. Какой-никакой, совершающий ошибки, местами эгоистичный и инфантильный, но отец у меня всегда был. Он заботился обо мне, кормил, одевал, пытался воспитывать и временами даже поддерживал. Мне повезло. Все мои обиды копились за то, что в нужный момент его частенько не оказывалось рядом, но отрадно, что он теперь видит свои промахи и хочет их искупить.

— Он наврал тебе, что у нас размолвка, но я его не виню. — Признаюсь я. — Никита ещё молод и, к тому же, зациклен на себе. Он не был готов стать отцом и разозлился, что я пожелала стать матерью его ребёнка. Вышвырнул меня из своей жизни и вспомнил только тогда, когда сравнил с другой женщиной. Мы говорили с ним сейчас, и я поняла: Дубровский искренне верит, что любит меня, и что сможет стать хорошим отцом нашему сыну. Но стоит ему столкнуться с первыми трудностями или увидеть меня толстую и некрасивую до или после родов, как он поймёт, во что вляпался, и тут же сбежит. Этот человек не создан для ответственности. Ни для какой.

— Мне жаль, что так вышло. — Говорит отец.

В его глазах стоят слёзы. Я пытаюсь улыбнуться.

— Я переживу это, папа. У меня есть работа, крыша над головой, есть друзья — всё хорошо.

— И есть я. — Напоминает он, накрывая своей рукой мою ладонь. — Не забывай об этом. Я соберу все сбережения и куплю вам с моим внуком квартиру, я буду помогать тебе во всём, буду приходить, водиться, гулять с малышом. Я собираюсь стать самым лучшим дедушкой в мире, если ты не прогонишь меня.

Да. Похоже, возраст прибавил отцу не только седых волос.

— Я хочу всё исправить. — Тихо добавляет он. — Только не сердись больше на меня. И на Лесю…

— Я не буду. — Говорю я, глядя в его глаза. — Только пообещай мне, пожалуйста, папа.

— Что именно? — Его взгляд оживает.

— Что никогда не обидишь Лесю.

Он на мгновение замирает с задумчивым видом, а затем спрашивает:

— Почему я должен обидеть её?

Эх, мужчины.

— Ты немолод, папа. Я знаю, что ты очень… кх-кхм… любвеобилен, но в твоём возрасте уже пора завязывать с перебиранием женщин. Тебе пора остепениться. Похоже, что Леся сделала на тебя ставку, она тебе доверилась и полюбила, раз поставила на кон нашу с ней дружбу. Так что не подведи её, пожалуйста. Люби только её, уделяй ей больше времени, построй с ней что-то настоящее. Понимаешь, о чём я говорю?

— Хм… — Он опускает взгляд. — Ты думаешь, что я не принимаю всерьёз наших с ней отношений?

— Просто пообещай мне, папа. — Прошу я, стискивая его ладонь. — Пообещай, что не причинишь боль моей подруге, что будешь для неё самым верным, самым ласковым, самым надёжным мужчиной…

«Каким не был для моей мамы» — не могу закончить фразу я.

Но, похоже, отец всё и так понимает. Он кивает:

— Да, конечно, конечно. Обещаю.

— Спасибо. — Улыбаюсь я.

— А ты обещай, что будешь нормально питаться. — Тут же требует папа. — Ешь, давай.

И я нехотя беру вилку и начинаю есть, а он следит за тем, чтобы я доела всё до конца. Совсем как в детстве.