Глава 95

Джаред (за некоторое время до этого)

Звонкая пощечина всё еще горит на моей щеке пульсирующим огнем.

Я сижу в кромешной темноте камеры, прикованный к стене, и слушаю, как затихают вдали её легкие шаги.

Холодный металл ключа, который она ловким, незаметным для стражи движением закинула мне за ворот рубашки, скользит по разгоряченной коже.

Но физические раны, стертые в кровь запястья и даже пульсирующая в виске проклятая агония — всё это сейчас кажется ничтожным по сравнению с ее словами, которые раскаленным железом выжглись в моем мозгу.

«Я ненавижу тебя. Я ничего не забыла. Твою пощечину. Твой приказ устроить мне "несчастный случай"».

Я до хруста сжимаю челюсти.

Ненависть к самому себе, горькая и едкая, как желчь, затапливает грудь.

Я был бешеным псом, ослепленным собственной непрекращающейся агонией. Ради того, чтобы избавиться от боли, я готов был сломать ее, запугать, уничтожить. Я действительно приказал Агнессе устроить несчастный случай, но не потому что мне была нужна ее смерть… а потому что я считал, что она сама уже смирилась.

Когда я зашел к ней в келью в надежде получить ответ на вопрос, который терзал меня всю жизнь, я не видел в ее глазах жажды жизни. Я ничего в них не видел. Лишь полное безумие, которое она подтверждала странными словами и утверждениями о том, что она даже не помнит кто я такой.

Хотя… может, это лишь я старался дать себе такое оправдание.

Но, так или иначе, не смотря ни на что, эта женщина рискуя собственной головой, рискуя всем, что у нее есть, пробралась в эту темницу, посмотрела мне в глаза и дала шанс на спасение.

«Она ненавидит меня, — думаю я, прикрывая глаза в темноте. — И имеет на это полное, абсолютное право».

И все же, она не сломалась.

Не стала такой же грязью, как Арвид или Леннард. В этой хрупкой девчонке оказалось больше чести и стали, чем во всей аристократии этого проклятого королевства вместе взятой.

И именно в этот момент, вслушиваясь в тишину подземелья, я понимаю, что внутри меня что-то умирает.

Я больше не вижу в ней инструмент. Свое единственное спасение. Внутри меня, расправляя темные крылья, просыпается нечто иное.

Дикое, собственническое.

Я чувствую восхищение.

Чувствую как мой дракон тянется к ней, как рычит: “Она – моя! Моя спасительница. Мое наваждение.”

И в этом я с ним полностью согласен. Я никому не позволю ее тронуть.

Я дожидаюсь, пока шаги патруля стихнут на верхнем ярусе.

Щелчок замка звучит как выстрел. Кандалы падают на солому.

Я вырываюсь из камеры как хищник, почуявший кровь.

Я должен показать этим тварям, кого они посмели посадить на цепь.

Стражники даже не успевают поднять тревогу. Они разлетаются в стороны как дети. Они разбегаются в ужасе, но я не испытываю ни капли жалости.

Сейчас я вообще ничего не чувствую. Все мои мысли заняты только Эолой.

Выбравшись под дождливое, серое небо, я понимаю, что обязан ей жизнью.

Я мог бы просто сбежать, как она и просила. Раствориться в грозовых тучах, вернуться в свои земли и ждать.

Но я не могу.

Во-первых, Леннард. Этот ублюдок должен заплатить за всё.

Во-вторых... Эола.

Если с ней что-то случится, мне никогда не видать избавления от этого проклятья. Да, она назвала это болезнью, что-то там связанное с сосудом, но для меня это всегда было и останется проклятьем.

Она — мой единственный ключ к нормальной жизни.

Но глубоко внутри я понимаю: дело уже не только в моей собственной боли. Меня трясет от одной мысли, что эта девчонка осталась одна среди стервятников во главе с Арвидом.

Я пробираюсь к заброшенной смотровой башне на окраине дворцовой площади. Мне нужно переждать. Мне нужно хоть немного прийти в чувство, дать драконьей регенерации стянуть самые глубокие раны, чтобы накопить сил для трансформации.

Я скрываюсь в тени разрушенной колокольни, проваливаюсь в долгое забытье.

Когда я прихожу в себя, внизу уже колышется людское море.

Я вижу эшафот. Вижу, как выводят Ронана — лекарь держится так, словно это он пришел судить Леннарда. И от этого губы сами расползаются в жесткой усмешке.

Мой взгляд лихорадочно скользит по толпе, пока я не замечаю её.

Маленькая фигурка в плаще.

И вот Леннард произносит свой лживый приговор. Ронан отвечает. А затем... Эола сбрасывает капюшон.

Мое сердце пропускает удар, когда она звонко, на всю площадь кричит и бросается к помосту, сжимая в руке кристалл. Я замираю, вцепившись пальцами в каменный парапет так, что он крошится.

Я с жадным восхищением наблюдаю, как они на пару с Ронаном разыгрывают этот спектакль. На мгновение я даже позволяю себе выдохнуть.

Она справится. Маркграф в ловушке, мне даже не придется вмешиваться...

Но я недооценил степень отчаяния загнанной в угол крысы.

Его тело трансформируется, превращаясь в уродливого, багрового дракона.

Толпа кричит.

А в следующую секунду когти Маркграфа смыкаются на теле Эолы, отрывая ее от земли.

В этот миг для меня всё перестает существовать.

Планы, политика, моя собственная месть, проклятый Арвид, продажный Совет.

Даже моя собственная боль, раскалывающая череп, исчезает. А жизнь теряет всякую ценность.

Внутри меня всё взрывается такой ослепительной, чистой, всепоглощающей яростью, что человеческое тело больше не может её сдерживать.

Мои мысли не о том, что она мой лекарь и что она обещала мне избавление. А о том, что эта мразь посмела тронуть ЕЕ!

Я издаю оглушительный рык, избавляясь от своей человеческой оболочкой прямо в полете.

Теперь я — Грозовой Дракон!

Черная молния, сотканная из гнева.

Тучи расходятся от моего рева. Я пикирую вниз на бешеной скорости, не чувствуя, как открываются недолеченные раны на боках.

Мне плевать.

Я врезаюсь в багрового ублюдка с такой силой, что он выпускает Эолу от неожиданности. И в этот момент мои собственные когти — осторожно, ювелирно — подхватывают ее прямо в воздухе.

Я чувствую ее хрупкое, дрожащее тепло. Я делаю крутой вираж и опускаю ее на каменный балкон самой высокой башни.

Она судорожно хватает ртом воздух.

Я нависаю над ней, и наши взгляды встречаются. В её глазах ужас, в ее голосе неподдельный страх за меня, она просит уходить. Но я не могу. Не теперь, когда она же разожгла во мне этот пожар.

Поэтому я вкладываю все свои чувства в один рык:

«Сиди здесь и не смей умирать, пока я не вернусь!»

Это не угроза. Это приказ, в котором бьется вся моя отчаянная потребность сохранить её живой.

Я отталкиваюсь от башни, разворачиваясь к приходящему в себя Леннарду.

Теперь это не просто драка. Это казнь.

Я разорву его на куски за то, что он поднял на нее руку!

Я рву когтями багровую чешую, но Леннард бьется с маниакальной, самоубийственной жестокостью безумца.

Он не чувствует боли, в то время как мое собственное тело стонет от перенапряжения, а проклятая пульсация в виске грозит разорвать череп. Горячая кровь заливает чешую, ослепляя, делая каждое движение невыносимо тяжелым.

Но я не могу отступить. Внизу город. Внизу — она..

Я рычу, уворачиваясь от очередного хаотичного выпада, и краем глаза замечаю вспышку внизу.

Ослепительное серебряное копье магии прошивает свинцовые тучи и с хирургической точностью пробивает правое крыло Леннарда.

Леннард издает болезненный рык, теряя высоту.

Я скашиваю глаза вниз.

Ронан.

Лекарь стоит на площади, тяжело дыша, но его руки все еще светятся смертоносной силой.

«А он еще на что-то да годен», — мелькает у меня в голове, и внутри вспыхивает мрачное уважение.

Я пользуюсь моментом.

Сложив крылья, я камнем падаю вниз и сокрушительным ударом вонзаю когти прямо в грудь Маркграфа.

Это смертельный удар.

Все, конец.

Но в предсмертной агонии, движимый чистой ненавистью, этот недоносок делает последний выпад. Его пасть открывается, и он выплевывает сгусток концентрированной кислотной магии.

И этот сгусток летит не в меня. Он летит прямо на балкон. В Ольгу.

Время останавливается.

И в эту секунду в моей голове что-то щелкает.

В другое время я бы обязательно подумал что-то вроде: «Нет! Она мой лекарь, она единственная, кто может меня вылечить, и поэтому я должен ее спасти!».

Но сейчас я чувствую что-то другое.

Всё мое существо бьется в панике от одной только мысли, что её сейчас не станет.

Мне физически, до тошноты претит сама мысль о том, что Эола может умереть. Умереть по-настоящему.

Я действую не раздумывая.

Делаю невозможный рывок в воздухе и кидаюсь наперерез, закрывая её собой. Смертоносный кислотный сгусток с чудовищной силой врезается мне прямо в голову. Точно в висок.

Взрыв ослепительной боли выжигает сознание.

Мир разбивается на осколки.

Последнее, что я помню — это свист ветра и стремительно приближающуюся брусчатку.

***

Тьма вокруг меня густая, как смола.

Я балансирую на самом краю бездны, сгорая в лихорадочном жару. Боль пульсирует, зовет за собой.

Но сквозь этот мучительный бред, сквозь густую пелену боли, сквозь жар и лихорадку, пробивается свет.

Я чувствую прикосновения.

Холодные, уверенные, невероятно нежные руки ложатся на мое лицо. Я слышу голос. Её голос. Она плачет, она требует, она умоляет меня не сдаваться.

Эта ментальная и физическая связь становится моим единственным якорем. Она тянет меня с того света, не позволяя сорваться в бездну.

***

Я открываю глаза.

Полумрак. Запах сnиpта, чистых простыней и горьких трав. Запах лечебницы.

Я лежу неподвижно, инстинктивно напрягая все мышцы.

Я жду.

Задерживаю дыхание, готовясь к привычному, оглушающему удару боли в висок, который мучил меня годами. К этой беспощадной пульсации, которая сводила меня с ума, превращая в безумца.

Секунда. Две. Пять.

Там... пустота.

Абсолютная, звенящая тишина.

Я судорожно выдыхаю.

Впервые за столько лет я слышу собственное ровное дыхание, стук своего сердца, а не пульсацию сводящей с ума боли. Будто её никогда и не было. Будто весь этот ад был лишь дурным сном.

Я медленно, неверяще поднимаю тяжелую руку и осторожно касаюсь головы.

Меня накрывает водоворот эмоций.

Неверие. Глубочайшее благоговение. И дикая безграничная благодарность.

«Она сделала это, — бьется в голове одна единственная ошеломляющая мысль. — Эта упрямая, бесстрашная девчонка сдержала слово. Она вытащила меня из ада. Она вернула мне мой рассудок.»

Я резко сажусь на кровати. Движение отзывается ноющей болью в мышцах, но это нормальная, здоровая боль заживающего тела. Я с рычанием выдираю из вен иглы капельниц. Кровь выступает на коже, но мне плевать.

Я чувствую себя живым. Впервые за годы — по-настоящему живым.

И я чертовски голоден.

Но не до еды. Мне нужна она. Мне нужно убедиться, что она настоящая, что всё это мне не привиделось.

Мне нужно вдыхать её запах, чувствовать биение её пульса под своими пальцами.

В коридоре раздаются тихие, шаркающие шаги.

Это её походка. Усталая, вымотанная.

Внутри меня просыпается древний инстинкт хищника. Я бесшумно скольжу босыми ногами по кафелю и намеренно отступаю в густую тень за дверью, полностью сливаясь с темнотой.

Ручка поворачивается. Дверь тихо открывается.

В палату входит Эола. Боги, какая же она уставшая. Под глазами залегли темные тени, волосы растрепаны.

Она поднимает взгляд на кровать, и я вижу, как она замирает. Постель пуста, капельницы вырваны.

Я вижу, как паника, дикая и неконтролируемая, мгновенно искажает её лицо.

Она боится за меня. Ей не плевать.

Моя драконья суть издает низкий, вибрирующий рык чистого удовольствия.

Эола оделает неуверенный шаг вглубь палаты, судорожно вдыхая воздух, чтобы позвать на помощь, и резко оборачивается.

Я делаю единственный, бесшумный шаг у нее за спиной.

Прежде чем она успевает издать хотя бы звук, моя рука стальным обручем обхватывает её талию.

Одним плавным, властным рывком я прижимаю её хрупкую спину к своей обнаженной, твердой груди, полностью беря её в плен.