Глава 99

Колеса кареты монотонно и тяжело стучат по размытой дороге, унося нас всё дальше от столицы.

Воздух внутри экипажа густой, наэлектризованный, его хоть ножом режь. Мы едем уже несколько часов, и за всё это время Джаред не проронил ни слова.

Он сидит напротив, погруженный в глубокую, непроницаемую тень, и только его горящий золотом взгляд время от времени скользит по моему лицу.

Меня начинает бить мелкая дрожь.

За окном сгущаются сумерки и начинается холодный, косой дождь, яростно барабанящий по крыше. В карете становится промозгло, но я прекрасно понимаю, что меня знобит не столько от сырости, сколько от натянутых до предела нервов и близости этого мужчины.

Я обхватываю себя руками, пытаясь унять дрожь, и вдруг краем глаза улавливаю движение.

С пугающей, бесшумной грацией истинного хищника Джаред поднимается и пересаживается на мое сиденье, оказываясь непозволительно близко.

Я инстинктивно вжимаюсь в угол, ожидая давления, но он не набрасывается. Он вообще ко мне не прикасается.

Джаред молча снимает с широких плеч свой тяжелый, подбитый мехом плащ и одним плавным движением укутывает меня.

Он не спрашивает разрешения.

Не произносит дежурных фраз.

Просто берет и делает.

Меня мгновенно окутывает его запах — густой, терпкий аромат морозного ветра, дорогой кожи и чего-то дикого, сводящего с ума.

Я буквально тону в этом запахе, зарываясь носом в воротник плаща. Близость его огромного, обжигающе горячего тела, от которого исходит абсолютная, первобытная сила, вдруг дарит мне почти сумасшедшее чувство безопасности.

Контраст между его репутацией жестокого монстра и этой молчаливой, бережной заботой с треском ломает мои внутренние барьеры.

Я прикрываю глаза и, кажется, впервые за эту поездку спокойно выдыхаю.

Через некоторое время карета останавливается с глухим скрипом.

Дверца распахивается.

В лицо бьет ледяной ветер.

Я выглядываю наружу и ежусь.

Мы стоим перед мрачным, покосившимся и откровенно запущенным особняком, который больше похож на гниющий склеп, чем на родовое гнездо дворян.

— Поместье Эшвордов, — объявляет Джаред, — Место, где выросла Эола. Место, откуда всё началось.

Джаред спрыгивает в грязь и подает мне руку.

Он делает это как истинный, безупречный аристократ. Его сильные, горячие пальцы уверенно смыкаются на моей ладони, помогая спуститься.

Но он ведет меня не к крыльцу особняка. Мы сворачиваем в густую, заросшую чащу старого парка.

Дождь усиливается, но Джаред ведет меня не к дому. Он уверенно шагает в густую, заросшую чащу старого парка, увлекая меня за собой.

Мы останавливаемся на небольшой поляне под раскидистым дубом.

Я опускаю взгляд и вижу у самых корней дерева крошечную, едва заметную в высокой траве и полностью заросшую плющом могилу.

Она безымянная. Лишь покосившийся серый камень без каких-либо надписей.

Джаред отпускает мою руку.

Его профиль в полумраке кажется высеченным из серого камня.

— Я приехал в эту грязную дыру несколько месяцев назад, — начинает он. Его голос звучит сухо, жестко, абсолютно безэмоционально, но от этого холода мне становится не по себе. — Я был в таком отчаянии, что готов был поверить любому проходимцу. Мое проклятье... эта агония... она сжирала меня заживо. Я чувствовал, будто теряю рассудок. И тогда до меня дошли слухи о девушке, которая знает секрет исцеления. Об Эоле.

Дождь стекает по его темным волосам, но он даже не моргает, глядя на безымянный холмик.

— Барон Эшворд, ее отец, встретил меня пьяным, в грязном камзоле, — с презрением цедит Джаред. — Он буквально валялся у меня в ногах, хватая за край плаща, и клялся жизнью, что его дочь нашла лекарство.

Джаред переводит на меня свой потемневший взгляд.

— Я спросил его, чем он может это доказать. И этот мерзавец рассказал мне историю о младшем брате Эолы. О мальчике по имени Лео, который якобы страдал точно таким же проклятьем, что и я. Те же приступы. Та же боль, сводящая с ума.

У меня перехватывает дыхание. Я плотнее кутаюсь в его плащ, слушая эту жуткую исповедь.

— Эшворд клялся, что Эола вылечила своего брата и помогла ему сбежать из этого дома, — Джаред сжимает кулаки так, что трещит кожа перчаток. — Я поверил и пошел на сделку с этим жалким алкоголиком. Я даровал ему титул Графа, осыпал золотом и согласился на этот брак с его дочерью... только ради одной, жалкой искры надежды на то, что она прекратит мою агонию.

Я слушаю его и чувствую как многое из того что я знала… вернее, думала что знаю о Джареде, меняется. Он был отчаявшимся, загнанным в угол человеком, который женился не из-за прихоти, а от безысходности.

Мое сердце врача болезненно сжимается от жалости.

— Но если Лео сбежал... — тихо спрашиваю я, глядя на поросший плющом холмик. — Чья тогда это могила?

Дождь с силой бьет по мокрым листьям над крошечным холмиком.

Мой вопрос повисает в тяжелом, ледяном воздухе, смешиваясь с шумом ливня.

Джаред долго молчит.

— Вот для этого я тебя и привез сюда, — наконец произносит он, и его голос звучит так глухо и безжизненно, что у меня по спине пробегает мороз. — Как только ты вытащила меня с того света, и моя голова прояснилась, я отдал приказ Тайной Канцелярии узнать правду.

Он медленно поворачивает ко мне лицо. В его золотых глазах плещется такая беспросветная бездна, что мне хочется отступить на шаг.

— На самом деле, Эола никого не спасла. Ее младший брат… не сбежал. Он умер здесь.

У меня подкашиваются ноги. Я судорожно вцепляюсь побелевшими пальцами в полы его теплого плаща, чтобы не осесть на мокрую землю.

— Барон Эшворд был чудовищем, — с нескрываемой, клокочущей ненавистью чеканит Джаред, сжимая кулаки так, что на них вздуваются вены. — Жестоким садистом и конченым алкоголиком. Когда у мальчика начинались приступы... его собственный отец избивал его, потому что мальчик кричал и «мешал ему спать». А потом запирал его в подвале.

Я зажимаю рот ладонью, сдерживая рвущийся наружу всхлип.

Мое сердце врача, мое женское сердце просто разрывается от этой дикой, нечеловеческой жестокости.

— Эола была бессильна защитить его. — роняет Джаред, — Канцелярия нашла в ее старых вещах следы сильнейшего сонного зелья на основе блeднoй пaгaнки. Она не вылечила его. Она совершила акт милосердия.

Слезы, горячие и горькие, смешиваются с дождем на моих щеках.

Джаред вдруг делает то, чего я никак не ожидала от надменного, гордого Герцога. Он медленно опускается на одно колено перед крошечной, безымянной могилкой.

Прямо в грязь. ПОд проливным дождем.

— Я знаю, каково это, — голос Джареда ломается, превращаясь в болезненный шепот. — Быть ребенком, чья боль вызывает у собственных родителей только отвращение и ненависть.

Он поднимает голову, подставляя лицо ледяным каплям.

— Моя собственная мать смотрела на мои мучения и видела в них угрозу. Она боялась, что это проклятье перекинется на остальных членов рода. Поэтому, как только лекари и маги развели руками, сказав что не могут развеять мое проклятье, она вытащила меня на самый верх башни и попыталась сбросить вниз. Чтобы «очистить кровь рода».

Для меня эти слова — как удар под дых.

Я перестаю дышать.

Весь тот жуткий образ безжалостного тирана и монстра рушится прямо на моих глазах, разлетаясь в мелкую пыль. Я больше не вижу перед собой жестокого хищника, похитившего меня.

Я вижу преданного, искалеченного маленького мальчика.

Ребенка, которого пыталась лишить жизни собственная мать, и которому пришлось стать самым страшным чудовищем в этом мире, просто чтобы выжить.

— Этот мальчик не выжил, — Джаред опускает тяжелую ладонь на мокрый камень могилы. — А я — выжил. И стал таким же монстром, как те, кто меня окружал.

— Но почему... — всхлипываю я, пораженная этой жуткой правдой. — Почему она солгала отцу? Почему сказала, что вылечила его и он сбежал?

— Потому что это был её единственный шанс выжить, — глухо отвечает он, глядя на землю. — Если бы этот садист узнал, что она отравила своего брата, лишив его любимой груши для битья — он бы забил её насмерть в том же подвале. Или сдал бы страже как отравительницу.

Пазл в моей голове складывается с оглушительным, жутким стуком.

— Она думала, что эта ложь спасет ее... — в ужасе шепчу я, прикрывая рот ладонью. — Но вместо этого... ее отец понял, что «лекарство» от благородной болезни стоит золота. Он понял, что может это продать.

— И он продал ее мне, — Джаред поднимает на меня потемневшие, полные боли глаза. — А она не противилась уезжать со мной, потому что это было лучше, чем остаться с отцом-монстром.

Мой мозг врача мгновенно ставит диагноз: тяжелейший ПТСР. Сломанная психика жертвы домашнего насилия, попавшей в новый, еще более страшный капкан.

— Она не скрывала от тебя секрет... — меня душит глубокая, пронзительная жалость к бедной девушке. — У нее его просто не было. Но она знала: как только ты поймешь, что лекарства нет, что все это обман... ты ее убьешь. И поэтому она сбежала.

Джаред зажмуривается. Его челюсти сжимаются так сильно, что я слышу хруст.

Осознание этой страшной правды бьет по нему с сокрушительной силой.

Джаред не кричит. Он не заламывает руки в приступе картинного раскаяния.

Он медленно поднимает голову.

В его потемневших, золотых глазах плещется такая пронзительная, темная и глубокая боль, что у меня сжимается сердце.

— Если бы я только знал... — хрипло, едва слышно произносит он, глядя сквозь меня. — Я не видел в ней испуганную девочку. Я видел лишь запертый сундук с моим лекарством. Я был абсолютно ослеплен болью и страхом стать тем самым чудовищем, которым всегда видела меня родная мать.

Он переводит взгляд на грязный, размытый дождем холмик.

— Я давил на нее. Угрожал, — слова даются ему с трудом. — Я думал, она бросает мне вызов. Я смотрел в ее глаза там, в комнате, и видел дерзость и упрямство, тогда как на самом деле это был лишь страх и злость на отца, на то, через что он заставил ее пройти. Теперь я понимаю, почему она так отчаянно твердила, что лекарства нет. Но уже поздно… Моя слепота сломала ее окончательно. И едва не сломала тебя.

Его взгляд снова возвращается ко мне, обжигая чувством вины.

Он делает судорожный вдох.

Вода стекает по его лицу, смешиваясь с чем-то, что драконы никогда не показывают простым людям.

— Это мой грех, — Джаред произносит это как приговор самому себе. Тяжело, бесповоротно, принимая всю ответственность. — И я не смогу его искупить. Но я клянусь своей кровью: я больше никогда не позволю своей тьме испортить жизнь кому-либо. Особенно тебе.

В этот момент в моей душе происходит окончательный, бесповоротный слом.

Когда минуту назад Джаред сказал, что он «боялся стать чудовищем», я вдруг кристально ясно поняла разницу. Настоящее чудовище — это отец Эолы.

Человек, сломал жизнь своим детям, который продал дочь, а сейчас мирно спит пьяным в теплом доме.

А Джаред… Джаред находит в себе силы взять на себя вину.

Более того, он ставит меня на пьедестал, признавая свои ошибки.

Именно это осознание заставляет меня сделать то, чего я сама от себя не ожидала.

Я делаю шаг вперед.

Сама, добровольно, я протягиваю дрожащую руку и накрываю его огромную, сжатую в кулак ладонь своей.

Джаред резко вздрагивает от моего прикосновения, словно от удара электрическим током.

Он инстинктивно пытается отдернуть руку — жест хищника, который внезапно почувствовал себя недостойным этого. Но я не позволяю ему отстраниться.

Я сжимаю пальцы крепче, удерживая его ладонь в своей, передавая ему свое тепло, свое прощение и свое понимание.

Его глаза расширяются, он смотрит на наши сплетенные руки так, словно видит чудо.

Мы некоторое время просто молчим, глядя друг на друга под этим проливным дождем и в этот момент мы оказываемся ближе друг к другу, чем когда либо.

— Барон… что ты сделал с бароном Эшвордом? — наконец, нахожу в себе силы спросить я.

— О, я подготовил для него достойное наказание! — в глазах Джареда снова вспыхивает яростное пламя.