Глава 27

Я в смятении.

Он снова проверяет меня? Но если так, то что именно он хочет проверить на этот раз?

Мои знания? Мою интуицию? Мою способность командовать?

Утром он сказал, что сегодня мы должны работать сообща. Выходит, я должна выбрать кого-то из учеников Архилекаря — из Эйнара или Валериуса.

Я быстро пробегаю в голове варианты. Эйнар — хороший диагност, внимательный, исполнительный. Но справится ли он в экстренной ситуации, когда понадобится не просто подавать инструменты, а принимать решения, ассистировать наравне со мной?

Выбрать его сейчас — это большой риск.

Что же до Валериуса… Он, без сомнения, обладает глубокими знаниями, раз он — лучший выпускник Академии.

Но, прямо скажем, я ему не доверяю. С его уязвленной гордостью, с его ненавистью ко мне… он не пойдет ко мне ассистентом. Вернее, пойдет, если прикажет Ронан. Но он не стерпит этого унижения.

А значит, с него станется «случайно» подать не тот инструмент, «не расслышать» мою команду. Подставить меня. А заодно и пациента.

Оба варианта — хуже не придумать. Оба несут в себе смертельный риск для пациента.

Я сглатываю, поднимая глаза на Архилекаря, который стоит у окна, молча наблюдая за мной, и тут до меня доходит.

Он сказал: «Выбирай любого, кто находится в этой комнате».

Но ведь и он сам тоже здесь. В этой комнате.

И среди всех присутствующих он — самый лучший, самый надежный вариант.

Архилекарь — гений. Он — единственный, кто, возможно, знает, что именно я собираюсь делать.

Мысль эта — дерзкая, безумная, но абсолютно логичная. Вот только… если я посмею выбрать себе в ассистенты самого Архилекаря… что будет с Валериусом?

Он же взбесится. Еще решит, что я нарочно унизила его учителя, поставив его на ступень ниже себя. И тогда он точно не оставит меня в покое.

Он будет ждать момента, чтобы отомстить.

Я стою в нерешительности, и чувствую как ко мне подбирается паника. Время идет, а я все еще не могу выбрать. Любой мой выбор выливается в огромные проблемы.

В этот момент с операционного стола доносится низкий, полный боли стон.

И этот стон приводит меня в чувство.

Какого черта я делаю? Я — врач. И сейчас передо мной умирает пациент.

Так какое мне дело до уязвленной гордости Валериуса? Какое мне дело до проверок Архилекаря? Когда это я боялась чьего-то мнения, пока на кону стояла человеческая жизнь?

Сейчас я должна исходить только из одного — что будет лучше для человека на этом столе.

А для него будет лучше, если мне будет ассистировать самый опытный лекарь в этой комнате. Тот, кто поймет меня с полуслова. Тот, который не понаслышке знает что я собираюсь делать.

Я поднимаю голову, и мой взгляд, твердый и решительный, находит Ронана.

— Господин Архилекарь, — мой голос звучит громко и четко в наступившей тишине. — Я прошу вас ассистировать мне.

В операционной повисает оглушенное молчание.

Я чувствую на себе десятки потрясенных взглядов. Эйнар смотрит на меня с открытым ртом. А Валериус… я боковым зрением вижу, как его лицо наливается кровью.

Он на грани бешенства, и я понимаю, что только что подписала себе смертный приговор в его лице.

Но Ронан неожиданно усмехается. Не снисходительно, а… как будто бы даже с пониманием. Словно он с самого начала знал, чем все закончится. Словно именно этого ответа он и ждал.

— Хорошо, — просто говорит он и, сняв свой верхний камзол, подходит к столу и встает напротив меня.

Я выдыхаю.

И с этого момента весь остальной мир перестает для меня существовать. Есть только операционное поле, залитое ярким светом, и человек, чья жизнь в моих руках.

В моем мире для такой операции потребовался бы аппарат искусственного кровообращения и команда из десяти человек. Здесь у меня есть только мои руки, странные, непривычные мне инструменты и гениальный дракон в роли ассистента.

— Скальпель, — говорю я, и рука Ронана тут же вкладывает в мою ладонь инструмент.

И начинается танец.

Танец, который я знаю лучше всего на свете.

Я работаю, и Ронан работает со мной в таком слаженном, идеальном тандеме, будто мы оперировали вместе всю жизнь.

Он читает мои мысли, предугадывает мои движения. Когда я тянусь за зажимом, он уже там. Когда я бросаю на него вопросительный взгляд, он тут же подает мне странный кристалл на рукоятке, который, как я интуитивно догадываюсь, используется для прижигания сосудов.

Он видит мое минутное замешательство, но тут же обращает внимание и то, как быстро мои пальцы привыкают к новому инструменту. И в его глазах я вижу не просто интерес. Я вижу признание.

Признание одного мастера — другим.

В этот момент нет ни Архилекаря и беглянки Эолы, ни дракона и человека. Есть только два хирурга, две родственные души, объединенные одной целью — вырвать жизнь из холодных лап смерти.

И это чувство — самое прекрасное и волнующее из всех, что я испытывала в своей новой, странной жизни.

Время в операционной, кажется, застывает как стекло.

Я накладываю последний шов на аорту, используя тончайшие нити, сделанные, как я понимаю, из сухожилий какого-то животного. Я расправляю протез — кусок обработанной и простерилизованной артерии быка, который мне подал Ронан, — и с удовлетворением отмечаю, что все получилось как надо.

— Готово, — выдыхаю я, отступая от стола. — Кровотечение остановлено, давление должно стабилизироваться.

Мои руки дрожат от пережитого напряжения, а рубашка на спине хоть выжимай.

Ронан отдает серию коротких, четких приказов. Ассистенты тут же подходят к пациенту, накладывают финальную повязку, укрывают его теплым одеялом и осторожно вывозят из операционной в палату для восстановления.

Архилекарь благодарит помощников и отпускает их.

В залитой светом операционной остаемся только мы вчетвером: я, Ронан, Эйнар и Валериус, чье лицо до сих пор напоминает грозовую тучу.

— Ольга, — Ронан поворачивается ко мне, и в его спокойном голосе я впервые слышу нотки чего-то похожего на уважение, — Позвольте признаться, что я весьма впечатлен. Вашей настойчивостью, вашей прозорливостью, и, несомненно, вашим мастерством. Вы только что спасли жизнь королевскому картографу.

От его похвалы у меня теплеет в груди. Я смущена, но мне чертовски приятно.

Это признание моих профессиональных качеств, то, чего мне так не хватало в этом мире.

А потом Архилекарь поворачивается к своему первому ученику.

— Однако, — его голос становится ледяным. — Насколько я впечатлен Ольгой, настолько же я разочарован тобой, Валериус. Твоя гордыня и самоуверенность едва не стоили жизни королевскому картографу.

Валериус вспыхивает, как порох.

— Но господин Архилекарь, ей просто повезло! — цедит он сквозь зубы.

— Повезло? – вскидывает Архилекарь бровь, — Повезло заметить то, на что вы не обратили внимание? Повезло поставить верный диагноз? Повезло провести сложную операцию?

Валериус насупленно молчит, прожигая пол своим яростным взглядом.

— Тогда, позволь спросить, если ей “просто повезло”, то как назвать тот факт, что ты даже не стал обследовать пациента самостоятельно, понадеявшись на то, что эту работу сделают за тебя?

Валериус вскидывает голову, в его глазах плещется обида и возмущение. Он явно хочет что-то сказать, что-то хлесткое, но не решается. Он тяжело дышит, отводит глаза и едва слышно выдавливает из себя:

— Господин Архилекарь, прошу разрешения удалиться, чтобы подумать над допущенной мной ошибкой.

— Иди, — недовольно бросает Ронан.

Валериус, бросив на меня взгляд, полный неприкрытой ненависти, почти выбегает из операционной. Эйнар, чувствуя себя крайне неловко, тихо кланяется, бормоча извинения и тоже уходит следом.

Мы с Архилекарем остаемся наедине.

Тишина давит. Мне неуютно и неловко от этой сцены.

Да, Валериус — заносчивый индюк, но такое публичное унижение… это слишком.

— Может, не стоило так с ним? — тихо спрашиваю я. — Он все-таки ваш лучший ученик…

Архилекарь поворачивается ко мне, и от него снова веет холодом.

— Следовало, — ровным тоном отвечает Ронан. — И следовало сделать это уже давно. Но до сегодняшнего дня не появлялось никого, кто мог бы посоревноваться с Валериусом в знаниях и при этом не боялся бы его высокого положения и острого языка. Он умный парень, Ольга, и очень способный. Но его заносчивость превратилась в болезнь, которая мешает ему видеть дальше собственного носа. Он вбил себе в голову, что знает больше, чем кто-либо другой. А в нашем деле, — Ронан обводит взглядом пустую операционную, — такая самоуверенность — это смертный приговор для пациента.

Я слушаю его, и вдруг ощущаю, как все кусочки мозаики этого безумного дня вдруг встают на свои места.

— Так вот оно что… — выдыхаю я, и на меня накатывает волна запоздалого понимания. — Поэтому вы все это затеяли? Поэтому взяли меня в свои ученицы?