Глава 22 Лабораторные опыты и большая надежда
Я осторожно вошла в кабинет. Помещение оказалось просторным, но всё равно прилично заставленным мебелью: высокие шкафы до самого потолка, заставленные книгами и папками, стол с бумагами и чернильницами, несколько стульев у стены. В воздухе пахло старой бумагой, чернилами и табаком.
За массивным дубовым столом сидел сам профессор Уваров. Его морщинистое лицо показалось уставшим. Он чуть опустил очки на кончик носа, поправил их и посмотрел на меня поверх стёкол. Его губы тронула лёгкая улыбка.
— Ну что ж, заходите, — произнёс он негромко и, приподняв морщинистую руку, указал на стул напротив.
Я торопливо присела, чувствуя, как колени предательски дрожат. Сердце гулко билось, дыхание сбивалось. Я пыталась подобрать слова, но они путались в голове, не желая складываться в чёткие фразы.
Давно не помню себя такой неспокойной.
— Профессор… — выдохнула наконец. — Видите ли… иногда жизнь показывает нам такие картины, что они остаются перед глазами навсегда. Сегодня я была в отделении обречённых. Там… дети, — громко сглотнула. — И в их глазах действительно обреченность. Нет ничего страшнее, как мне кажется…
Я запнулась, потому что сердце защемило от сострадания.
— Но я считаю, что мы должны дать им шанс…
Взгляд профессора был сосредоточенным и внимательным. Он не перебивал, но я запнулась, и он все-таки произнес:
— Простите, но к чему вы клоните, барышня?
Я вдохнула поглубже, будто готовясь прыгнуть в омут с головой.
— Наверное, то, что я скажу, прозвучит для вас как безумие. Но можно попробовать создать лекарство. Я не знаю, поможет оно или нет, но шанс есть. Оно называется антибиотик.
Профессор замер на мгновение, потом уголки его губ приподнялись, и в глазах вспыхнуло любопытство.
— Антибиотик… — повторил он, словно пробуя слово на вкус. — Любопытно. Откуда же вы знаете о таком лекарстве? Кто его изобрёл?
— Ещё никто. По крайней мере, из тех, кого я знаю. Но мы можем попробовать.
Вместо насмешки или холодного скепсиса, которых я ожидала, профессор вдруг расплылся в почти мальчишеской улыбке.
— Очень интересно, — сказал он негромко, но в голосе его прозвучал настоящий восторг. — Я готов выслушать вас, дорогая! Но сперва…
Он протянул руку к маленькому колокольчику и позвонил. Почти сразу появилась горничная. Уваров бросил на меня короткий взгляд — испытующий, но уже доверчивый.
— Чаю, — распорядился он.
Очень быстро на столике у диванчика появились чашки. Мы пересели туда: профессор устроился напротив меня, опершись на резную спинку дивана, я — на край, с дрожью в руках, но с решимостью в сердце.
Я собрала все обрывки знаний, что когда-то читала в книгах, слышала на лекциях.
— Антибиотик… — начала осторожно. — Это вещество, которое способно уничтожать или останавливать рост бактерий. И если их можно убить, то и болезнь исчезнет…
Посмотрела на Ивана Константиновича испытующе: слышал ли он о бактериях. Но старик не выразил удивления. Значит, их уже обнаружили…
Обрадовалась и добавила уже более горячо:
— Нужные нам вещества иногда выделяют плесневые грибки. Они отравляют своим соком другие живые крошечные организмы. Если мы сумеем выделить этот сок и превратить его в лекарство, можно будет побеждать воспаления, гнойные раны, болезни горла.
Я подыскивала слова, стараясь говорить так, чтобы он понял, не спугнув его излишней фантастичностью.
— Подумайте, профессор, — продолжала я с жаром. — Лекарство, которое не просто сбивает жар или облегчает боль, а уничтожает саму причину недуга!
Он слушал так внимательно, что мне казалось — каждое слово впечатывается в его сознание.
— Постойте, барышня, — профессор вдруг поднял руку, мягко прерывая мой пылкий поток. Его глаза блеснули живым интересом. — Откуда у вас такие сведения? Разве ваш отец… неужели он работал над этим незадолго до смерти? У него были записи?
Я смутилась. Слишком острый вопрос, и ответить честно было невозможно. Лёгкий холод пробежал по коже, но я собралась и произнесла ровно:
— Да, отец работал над этим. Но записей не осталось. Я говорю только с его слов.
— Замечательно! — Иван Константинович оживился так, что даже приподнялся с кресла. — Я давно хотел узнать, над чем именно трудился ваш отец в последние годы. Он ведь намекал на какое-то сенсационное открытие, но делиться подробностями раньше времени категорически не желал. Вот оно! — он улыбнулся широко и искренне, как мальчишка. — Я просто счастлив!
Я поразилась своей удаче. Значит, можно всё списать на отца Ани? На его авторитет и на его имя? И мне не придётся ломать голову над тем, как оправдать собственные знания! Я почувствовала, как напряжение покидает плечи, дыхание стало ровнее.
«Спасибо, Господи», — пронеслось в мыслях. Я расслабилась и возблагодарила небо за эту неожиданную милость.
Профессор, между тем, уже снова всматривался в меня с живым интересом, готовый ловить каждое слово и дальше.
— Аннушка! Можно вас так называть? Думаю, это действительно станет сенсацией! И еще! Сделаем вот что: я освобожу вас от занятий на целую неделю. Наго́ните потом пройденный материал?
Я кивнула, профессор хохотнул.
— Я знал, что не ошибся в вас!
Широко улыбнулась: в нем я тоже не ошиблась…
* * *
Я была в восторге. Теперь меня не интересовало, кто что подумает или скажет, какой ещё виток сплетен произойдёт после того, как я останусь здесь, в кабинете профессора на целую неделю. Да-да, он позволил мне и ночевать здесь, если этого потребуют эксперименты. И дело в том, что к его кабинету примыкала небольшая лаборатория, где как раз можно было попытаться сделать антибиотик. Меня захватила страсть — страсть к медицине, которая пришла со мной ещё из прошлой жизни, а также огромное желание помочь несчастным детям.
Мы начали тем же вечером. Правда, мне пришлось отнести преподавательнице заявление, подписанное профессором. Она посмотрела на меня с огромным неодобрением, но перечить не стала. Всё это не важно, пусть я женщиной, которую опустят ещё ниже, лишь бы моё дело принесло плоды.
Лаборатория оказалась тесной, но светлой: высокий стол у окна, спиртовые горелки, стеклянные колбы с ватными пробками, фарфоровая ступка, пипетки, несколько узких пробирок в деревянной стойке и старенький микроскоп. На полке — банки с мясным бульоном и желатином, рядом — чистые стеклянные пластинки и широкий колокол для укрытия посевов от пыли.
Я прекрасно понимала: знаний о нужных процессах у меня было не так уж много. Я — терапевт, а не микробиолог, но любознательность всегда жила во мне. В прошлой жизни я нередко почитывала книги по микробиологии, больше из интереса, чем по долгу службы. В памяти уцелели некоторые обрывки, намёки, несколько принципов…
И всё же этого оказалось достаточно. Иван Константинович не зря был профессором: он подхватывал мои туманные идеи, превращал их в ясные мысли, заполнял пробелы своими знаниями и опытом. То, что я называла почти наугад, он тут же облекал в форму науки.
— Начнём с плесени, — сказала я, чувствуя, как от волнения чуть дрожат пальцы. — Нам нужен тот самый зеленовато-голубой грибок, что поселяется на хлебе.
Иван Константинович кивнул, он был оживлен и доволен, хотя передвигался с трудом.
— Достанем всё нужное. А стерильность обеспечим кипячением и огнём, — отозвался он деловито.
В лаборатории нашлось всё необходимое.
Мы прокипятили пинцеты и иглы, обожгли горлышки колб, разлили тёплый бульон с желатином тонким слоем в неглубокие чашки-блюдца. Я уложила на них крошки подсушенного хлеба с крохотными «островками» нужной плесени и накрыла стеклянным колоколом. В воздухе пахло тёплым бульоном и лёгкой сыростью. Сердце гулко билось — будто от каждого моего движения зависели чужие жизни.
Ночь тянулась длинно. Мы работали молча, только иногда профессор негромко спрашивал:
— Дальше?
— Дальше — посев микробов для пробы, — отвечала я. — Сначала на стекле и в бульоне. Если плесневой фильтрат подавит рост, у нас появится шанс.
Мы взяли мазки из горла у одного из фельдшеров с насморком (с его согласия, под строгой тайной), развели их в бульоне и засеяли тонким «газоном» на желатин. Инструменты — снова в кипяток, края посуды — к пламени, ватные пробки — плотно. Я не позволяла себе ни одной лишней небрежности: в этом мире стерильность была роскошью, но мы выжимали из неё всё.
Через сутки первый заход разочаровал: выросли тёмные, неправильные колонии — «не та» плесень. Я стиснула зубы.
— Выбросим, — твёрдо сказала я. — Нам нужна зелено-голубая, бархатистая.
— Согласен, — только и ответил профессор.
Мы повторили всё снова: другие корки хлеба, тоньше слой, суше воздух под колоколом. На третьи сутки на стекле рассыпались ровные изумрудные островки. Я не удержалась и улыбнулась — так широко, что щёки заболели.
— Кажется, это оно, — шепнул профессор, заглядывая в микроскоп.
Мы залили созревшие колонии плесени чистой тёплой водой, осторожно сняли их стерильной петлёй и пропустили жидкость через плотный бумажный фильтр. Получился мутноватый, едва пахучий настой — запах сырой земли и яблочной кожуры. Это был наш грубый «фильтрат».
Дальше — простейшая проба. На две одинаковые стеклянные пластинки я нанесла по капле мутного бульона с «нашими» микробами, рядом — по капле фильтрата плесени. Под колокол — и ждать. Профессор ходил по лаборатории, сцепив за спиной руки; я сидела, обняв колени, и ловила каждое его движение взглядом.
Час, второй. На первой пластинке бульон оставался равномерно мутным, жизнь в нём кипела. На второй по краю капли проступил светлый венчик. Под микроскопом — словно выкошенная полоска: движение микробов в ней редело, слабело (микроскоп, конечно, был крайне примитивным. Бактерии в нем выглядели, как палочки и точечки, но уследить за их движением было возможно)
— Видите? — прошептала я.
Профессор долго молчал, вглядываясь, потом выдохнул:
— Вижу. И, кажется, не верю собственным глазам.
Мы пошли дальше. Развели фильтрат в разных пропорциях, заложили ряд пробирок с бульоном, внесли туда одинаковое количество «наших» микробов. В одну — каплю фильтрата, в другую — две, третью оставили без него. Прокалённые ватные пробки, огонь, аккуратность — и снова ожидание.
К вечеру две опытные пробирки заметно «светлели»: осадок на дне был меньше, чем в контрольной. Микроскоп подтверждал: в препаратах из опытных пробирок бактерий становилось явно меньше, их движение становилось более вялым.
— Это ещё не лекарство, — сказала я, хотя руки дрожали от счастья. — Но это — первый признак действия.
— Действия, подавляющего жизнь невидимого врага, — задумчиво произнёс Иван Константинович. — Какая прелесть научной дерзости… Продолжим. Ночью — тоже.
Мы продолжили несмотря на дикую усталость. Я промывала стекло за стеклом, обжигала иглы и горлышки, перемалывала в ступке гнилые цитрусовые корки в надежде выделить «чистый сок плесени», фильтровала и помечала этикетками. Профессор аккуратно записывал все полученные результаты. Временами нас охватывало отчаяние — то плесень вырастет «не та», то желатин потечёт от жаркой ночи, то колбы треснут от неосторожного касания к пламени. Но каждый раз мы скреплялись и повторяли.
Под утро, когда в окно уже ложилась блеклая полоска света, я уронила лоб на сложенные руки. Профессор положил мне на плечо теплую, сухую ладонь
— Ещё немного, — сказал он спокойно. — Я уверен: мы на верном пути.
Я поднялась. Мы добавили к фильтрату щепоть соды — чтобы «успокоить» кислотность, снова профильтровали и повторили опыт.
Я закрыла глаза и выдохнула. Перед внутренним взором вспыхнули детские лица из «отделения обречённых».
— Дети должны жить, — произнесла шёпотом.
— Должны, — подтвердил профессор. — Но прежде, чем идти к ним, мы убедимся в безопасности. Днём попробуем образец на коже здорового санитара, на царапине. Никаких поспешностей.
Я кивнула. Волнение сменялось собранной решимостью. Перед нами была ещё долгая дорога — очистка, повторные пробы, осторожные тесты. Но главное уже произошло: в крошечной лаборатории, среди стекла, пламени и тишины, надежда впервые стала осязаемой…
Неужели мои старания наконец-то приносят ощутимые плоды?