Глава 32 Коса на камень

Это было очень опасно, но с того самого дня я начала лечить чужих пациентов.

Во-первых, по полночи мне приходилось сидеть в лаборатории профессора Уварова, пытаясь создать новые партии антибиотиков. Я мало спала, почти не ела. Тайком пронося лекарства в отделение отверженных, я искала возможности зайти в ближайшие к моим три-четыре палаты и раздавала больным лекарства. Умоляла их ничего не говорить остальным. Те клялись и божились, что не скажут, и мне оставалось лишь верить им.

Всякий раз, когда я появлялась в палатах, больные выражали такой восторг, что меня передёргивало.

— Потише, потише, — умоляла я. — Нам нельзя привлекать внимание!

Сердце колотилось, всё это было так волнующе и так непросто. Пациенты готовы были на меня молиться. У них появилась надежда — и даже не призрачная, потому что людям действительно становилось лучше. Кто-то начал набирать вес. У кого-то изменился цвет лица. Буквально за неделю несколько пациентов явно пошли на поправку.

Мне как раз удалось создать следующую партию антибиотиков. Одной работать было непросто, но я уже шла по проторённой тропинке, поэтому в конце концов справилась. Каждый раз я молилась о благополучном исходе, когда давала живым людям новое лекарство. Ведь могли случаться ошибки. Я могла оступиться, что-то перепутать в конце концов — я ведь тоже человек. Это было безумно ответственно и страшно. Но некоторым начало помогать. К сожалению, не всем. Те, кто ослаб настолько, что даже антибиотики не действовали, умирали.

И вот, на десятый день моего спасительного марафона, когда я уже с трудом ходила по коридорам от усталости, я снова вышла из отделения. Нужно было принести очередную партию лекарств. Я так вымоталась, что чувствовала себя разбитой, и, наверное, поэтому совершенно не заметила идущего навстречу человека.

Я налетела на него, больно ударившись щекой о чужое плечо, поморщилась от боли и отшатнулась. Подняла взгляд — и встретилась глазами с обжигающе ледяной суровостью.

Роман Михайлович.

Всё внутри опустилось. Ну почему именно он? Только его сейчас не хватало!

Да, я не доверяла ему. Он мог погубить все мои начинания. Слишком властный, слишком поверхностный, толком ни во что не вникающий. Это не профессор Уваров, который чуточку авантюрист, романтик, мечтатель, с которым даже рисковать было наслаждением.

— Извините, — проворчала я, поспешно опуская красные от недосыпания глаза.

Попыталась обогнуть молодого доктора, но он снова преградил мне путь.

— Анна, подождите! — строгий голос заставил меня поморщиться.

«Нет, ну что он пристал, как банный лист…»

— Почему вы здесь? Мне что, уже из отделения выйти нельзя? — проворчала я недовольно.

— Я не так выразился. Для чего вы здесь? Куда держите путь?

Я посмотрела на Романа Михайловича с недоверием. Он что, серьёзно? Я должна отчитываться о каждом своём шаге?

— Иду по рабочим вопросам, — дерзко ответила я, не отводя взгляда.

Мол, пусть отойдёт в сторону и не мешает. Но Роман Михайлович вообще не проникся моим воинственным видом. Наоборот — начал изучать меня со странной сосредоточенностью, будто исследовал нечто новое.

— Вы опять похудели. Что у вас с глазами? — тон его стал ещё более требовательным.

Я опешила. Нет, серьёзно? Он собирается меня третировать по вопросам, которые его вообще не касаются?

— Извините, но какое вам дело? — не удержалась я от грубого ответа.

Роман Михайлович вздёрнул свои идеальные брови, а потом переплёл руки на груди.

— Значит, дерзить вы уже тоже научились. Похвально. Похвально, в кавычках. Уже не боитесь увольнения? Или чего похуже?

Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы не сказать чего-нибудь ещё более едкого. Да, я должна играть роль скромной, тихой овечки. Иначе будут неприятности. А мне сейчас они, ой, как не нужны. У меня особенное время, особенная миссия. От меня зависят жизни людей.

«Поэтому смиряй гордость. Да, смиряйся, Аня, смиряйся. Хватит выкаблучиваться. Ты и не перед такими гордецами стояла».

— Сейчас в отделении много работы, — я переменила тон и стала отвечать мягко и ровно. — Это естественно для отделения отверженных. Очень много больных при смерти. Им требуется особенный уход. Думаю, вы должны это понимать. К тому же, я считаю, что задерживать меня вы не имеете права, потому что сейчас я подчиняюсь непосредственно Сергею Антоновичу, а не вам…. Мне нужно идти.

Я снова попыталась обогнуть аристократа, но он схватил меня под локоть и остановил.

Я посмотрела на наглую руку с возмущением и перевела взгляд на её хозяина.

— Простите, что происходит? — уточнила, едва сдерживая себя.

А сама думала: лишь бы отпустил, лишь бы оставил в покое. У меня время заканчивается, из-за него я не успею сегодня раздать лекарство в двух соседних палатах!

Роман Михайлович некоторое время смотрел на меня с чем-то похожим на гнев и недовольство, но потом резко отпустил.

— Ладно, можете идти, — сказал неожиданно.

А я изумилась. «Вот так просто? Всё-таки решил отпустить без дальнейшего давления? Хорошо».

— Тогда я пошла, — я раскланялась и поспешила прочь, бурча под нос нелестные эпитеты в сторону этого настырного аристократа.

Впрочем, скоро я о нём позабыла, когда остановилась перед дверью лаборатории. Заготовленным ключом открыла её, вошла, заперлась изнутри, и только после этого поспешила к шкафу, где хранились лекарства доктора Уварова.

К счастью, у него был целый склад. Я могла ими пользоваться в неограниченных количествах. Это безумно меня радовало.

Схватила специально заготовленную сумку, в которой обычно носила чистые полотенца, и начала засовывать баночки и скляночки между тканями, чтобы не было заметно, что именно я несу.

Я уже собрала почти весь комплект, когда позади совершенно неожиданно раздался голос:

— Так вот отчего такая спешка…

Я буквально подпрыгнула на месте, резко развернулась и уронила одну из баночек. Та грохнулась на пол и разлетелась на тысячу мелких осколков.

Уставилась на Романа Михайловича, который смотрел на меня с бурным гневом в глазах, и ошеломлённо открыла рот. Как он вошёл? Я же заперлась!!!

И тут я обратила внимание, что у него в руке болтается точно такой же ключ, как и у меня — дубликат.

— Вы следили за мной? — бросила я возмущённо.

— Конечно, — ответил Роман Михайлович. — И не зря следил. Подворовываем, Анна?

Он кивком указал на мою сумку, перекинутую через плечо.

Я едва не задохнулась от возмущения.

— О чём вы говорите? Я беру лекарства с разрешения профессора Уварова!

— И зачем вам столько? Только не говорите мне, что он разрешил вам продавать их на чёрном рынке! Профессор не такой!

— А я не собираюсь их продавать! — ещё больше возмутилась я. — Я собираюсь…

И замолчала. «Дура, что я творю? Чуть не выдала, чем именно занята».

— Ну и куда же вы собрались деть столько? — он снова переплёл руки на груди и стал буравить моё лицо жёстким взглядом.

«Блин, что же делать? В голову ничего путного не приходит. Я начинаю нервничать. Но не говорить же ему правду… Хотя, наверное, просто придётся. Но я не хочу. Он же запретит мне этим заниматься. Я его знаю. Он вечно что-то запрещает, придирается, подозревает во всяких гадостях…»

— Я жду, — настойчиво проговорил Роман Михайлович с таким свирепым лицом, что я сразу же сдулась. Нет, врать ему себе дороже…

— По просьбе профессора Уварова я использую эти лекарства для лечения пациентов в отделении обречённых, — выдохнула я. — Он считает, что многие из них ещё могут выжить. И, может быть, вы слышали о том, что пациенты оттуда в последнее время стали действительно выздоравливать. Так вот — это заслуга профессора.

Гнев на лице Романа Михайловича сменился удивлением.

— Так значит, вот в чём дело. В этом причина слуха. Так это правда…

— Правда, — кивнула я, чувствуя, что меня отпускает. Кажется, он не будет больше расспрашивать. — Поэтому я ничего не ворую, а исполняю поручения профессора. А вы, как всегда, подозреваете меня во всех смертных грехах. Между прочим, это крайне оскорбительно. Поэтому я бы не хотела в будущем вообще с вами сталкиваться. Каждый раз от встречи с вами я испытываю только унижение. Думаю, вы должны пойти мне навстречу и избавить меня от вашего общества!

Не знаю, почему я выпалила последние фразы. Наверное, накипело. Это было глупо, необдуманно, дерзко. Но я не удержалась.

Роман Михайлович стал просто ледяным. Посмотрел на меня, как на врага народа, но тут же произнёс:

— Ладно. Если я настолько вам опротивел, постараюсь больше не навязываться со своим беспокойством. Будем встречаться только по рабочим вопросам.

— Как будто мы встречались по каким-то другим, — не выдержала и проворчала я.

Роман Михайлович поджал губы и смерил меня презрительным взглядом. После чего, не прощаясь, развернулся и ушёл.

Обиделся?

Я тут же ощутила лёгкое чувство вины. Может, я перегнула палку? Он, конечно, не так уж плох. Просто аристократ действует мне на нервы. Рядом с ним я ощущаю себя какой-то голой, уязвимой. Теряю самообладание. Или же стоило быть с ним помягче?

Чтобы избавиться от волнения, я принялась за уборку. Схватила веник и совок, чтобы собрать с пола осколки. Но в этот момент Роман Михайлович вернулся. Оказалось, он ещё не успел выйти из лаборатории.

— Скорее! — бросил он, выхватывая у меня веник и вместе с осколками засовывая его в мусорное ведро. — Надо спрятаться.

Он подхватил меня под локоть и потащил к шкафу. Затолкал туда совершенно немилосердно, сам протиснулся следом и едва успел закрыть дверцы, как в помещении кто-то появился.

Я замерла, не дыша. И не потому, что мы оказались в крайне дурацкой ситуации и прятались непонятно от кого, а ещё и потому, что мне пришлось прижаться к Роману Михайловичу вплотную. Сейчас я дышала ему прямо в шею.

Первое, что я поняла, — так это то, что дрожу. Дрожу от того, насколько горячим показалось его тело. А ещё от того, насколько он одуряюще пахнет — не знаю, чем: хвоей и чем-то терпким, маслянистым. Безумно приятный, настоящий мужской аромат.

Роман Михайлович сглотнул и прижался ко мне ещё теснее. Наверное для того, чтобы не задеть двустворчатую дверь шкафа, которая могла в любой момент предательски распахнуться.

О Боже… и долго нам так стоять? А то моё сердце уже начинает колотиться, как сумасшедшее…