Глава 5 Умная и опасная

Роман Михайлович Гаврилов…

Роман Михайлович искренне недоумевал. Баталия, разразившаяся в его кабинете, вводила в полный ступор.

К женским воплям, ссорам и крикам он привык: в больнице работали далеко не только аристократки, а разнимать неученых крестьянских баб было делом привычным. Но в этом случае перепалка носила совершенно другой характер, потому что глубоко неуважаемая Анна Александровна Кротова, которую он уже не раз ловил за непотребным поведением и которую, к своему глубокому стыду и отвращению, вытащил из собственной кровати несколько дней назад, проявила вдруг чудеса красноречия. Девицам глупым, полуграмотным подобное было несвойственно…

Если бы не её отец… Он выдохнул, вспоминая лицо худощавого, сгорбленного старика, который, тем не менее, был светочем науки Яковинского княжества за последние сто лет. Роман Михайлович вырос на его книгах. К концу жизни профессора даже смог повидаться с ним и пообщаться несколько месяцев — что просто перевернуло всю жизнь молодого человека. Благодаря этому общению он избрал цель дальнейшей жизни, став врачом.

Профессор Александр Иосифович Кротов считался заядлым холостяком. Он никогда не был женат. Жил с экономкой, которую уж никак нельзя было заподозрить в связи с ним. Но в итоге оказалось, что у неё есть от него дочь. Старику было уже за восемьдесят, когда она родилась. Назвали Анной — в честь матери профессора, и он благополучно скончался, когда девочке было двенадцать лет.

После смерти отца росла она, как позже говорили, в приюте: её мать не пережила смерти профессора и тоже вскоре скончалась.

Когда Анна пришла устраиваться на работу — не к Роману Михайловичу, а к главному врачу больницы Геннадию Ивановичу Протасову, тот был шокирован полным отсутствием у неё какого-либо образования и крайней рассеянностью внимания. Так что она едва ли была способна к работе, но выгонять девушку на улицу было бы жестоко.

И Геннадий Иванович поручился за неё, взяв девицу санитаркой. Работала она из рук вон плохо. На неё постоянно поступали жалобы. Медсёстры, да и доктора, жаловались, что свои обязанности она выполняет плохо, часто опаздывает и иногда даже грубит окружающим. Пациенты тоже не молчали, но Геннадий Иванович был очень терпелив. Призывал к этому терпению также всех остальных, объясняя, что таким образом все они почтут память великого профессора, на книгах которого учился буквально каждый. Роман Михайлович не был исключением.

Он испытывал к девице большое сострадание. Всё-таки у неё была ужасно тяжёлая жизнь. При жизни профессор явно не уделял ей внимания, потому что девочка жила где-то в деревне у дальних родственников его экономки — другими словами, её просто скрывали от общественности. Наверное, поэтому она не получила никакого образования, имея при этом такого видного и умного отца. А после заниматься с ней было просто некому. В приюте же, понятное дело, воспитания не было никакого. Так что девице можно было только посочувствовать…

Роман Михайлович первым настаивал на великом снисхождении к ней. Но его расположение очень быстро начало таять, когда она начала преследовать его. Причём делала это очень настырно и позорно.

Она могла ходить следом за ним по больнице, прячась за углами, как полоумная. Откровенно вздыхала, глядя на него восхищённым взглядом, чем вызывала огромное количество насмешек у окружающего персонала. Каждая собака в этой больнице знала, что Анна Александровна Кротова неровно дышит к молодому лекарю.

Потом она стала присылать ему — кто бы мог подумать — букеты полевых цветов, оставляя их у порога или привязывая к ручке двери его квартиры. К сожалению, Роман Михайлович жил в общежитии, примыкающем к больнице. Имение его родителей находилось довольно далеко отсюда, да и были у него свои тайны, открывать которые не хотелось. Поэтому Анна имела доступ к дверям его квартиры в любое время суток.

С каждым днём преследования безумной девицы становились всё более ненормальными. Она заглядывала к нему в окна по вечерам, могла всю ночь простоять там, напевая какие-то непонятные песенки. Роман Михайлович консультировался с психиатрами по поводу такого поведения. Но ему со смешком говорили, что влюблённая девица может совершать и не такие глупости.

Неужели эта санитарка действительно в своём уме? Но, как показала практика, женщины — народ странный, непредсказуемый и крайне неадекватный. Пока что ни одну адекватную девицу молодой человек в своей жизни не встретил. И аристократки, и простолюдинки — все так или иначе впадали в любовное безумие, пытаясь понравиться ему, что вызывало в Романе Михайловиче жгучее отторжение. Он был помешан на своей работе, и думать о плотских утехах ему было некогда. А уж о женитьбе — тем более.

Именно поэтому последняя выходка Анны его просто добила.

Если бы их застали обнажёнными в его квартире, то могли бы принудить жениться. Наверное, именно этого девица и добивалась. Или же его просто обвинили бы в совращении бедных сироток, что уничтожило бы его репутацию добропорядочного лекаря.

В общем, намучился он с ней. Искренне считал девушку больной. Откровенно говоря — слабоумной. Но эта теория прямо сейчас разбивалась в пух и прах. Потому что речь Анны Александровны оказалась очень и очень хорошо поставленной. До такой степени, что сама Нонна Фёдоровна Муравкина — почётная медсестра терапевтического отделения — казалась растерянной и дезориентированной, хотя считалась грозой санитарок и прочих мелких работников. Не каждый мог ответить ей так дерзко, как это сейчас делала Анна Кротова, которая впервые на его памяти не спасалась бегством, когда её прижимали к стенке. Она стояла на ногах твердо и смотрела своей обвинительнице прямо в глаза.

— Вот что, барышня! — в очередной раз злобно проговорила Нонна Фёдоровна. — Хватит корчить из себя невинную овечку. Да все тут прекрасно знают, кто ты такая! Каждый мужчина для тебя, будь то сотрудник или пациент, — это цель, и ты не стесняешься «обрабатывать» эти цели у всех на глазах. И если бы не защита Геннадия Ивановича, сидела бы ты уже в темнице или какой-нибудь исправительной колонии для продажных женщин!

Она презрительно скривилась, оглядывая санитарку с отвращением. Но Анна лишь выпрямилась и уверенно, с хлёсткой интонацией произнесла:

— Благодарю за столь образное сравнение. Вы, видимо, большой знаток того, как выглядят продажные женщины. Но смею вас заверить: это всё глупые наговоры. Я просто делаю свою работу. Более того, я категорически против чужого внимания, и если мужчины его проявляют — оно мне крайне неприятно.

Щёки Нонны Фёдоровны покраснели от ярости. Она сделала шаг вперёд.

— Не строй из себя святую! — закричала она. — Ты мужчин за руки хватаешь! И многие это видели. Думаешь, никто ничего не замечает?

— Санитарки, вообще-то, не только полы моют, если вы не знали, — отрезала Анна. — Иногда им поручают ухаживать за пациентами. Как, скажите, можно ухаживать за больным, не прикасаясь к нему? Или вы следите за мной тщательнее, чем за пациентами? Возможно, вам стоит сменить направление деятельности: расследования вам, очевидно, даются гораздо лучше, чем медицина!

Роман Михайлович изумлённо приподнял бровь. Эх, как она её уделала! Ещё недавно и двух слов связать не могла, а теперь парирует, как на дуэли. Медсестра задышала тяжелее, уже не просто сердясь, а беснуясь.

— Да пусть доктор Гаврилов подтвердит твоё распутство! Он самый главный свидетель того, насколько ты падшая и отвратительная!!! Позоришь память своего отца, если он тебе действительно отец, — во что я ни капельки не верю!

Теперь Роман Михайлович ожидал, что девица заплачет или в ярости кинется с кулаками на ту, кто посмела унизить память её родителя. Но голос Анны остался на удивление холодным:

— Вы, уважаемая, и в подмётки моему отцу не годитесь. Так что прошу, не говорите о нём всякие глупости. Не вам судить, кто чья дочь и кто чей отец!!!

— Ты совсем обнаглела?! — захрипела Нонна Фёдоровна, буквально кидаясь вперёд.

Но Анна и тут не дрогнула. Она отступила в сторону, но при этом дерзко произнесла:

— Я борюсь за своё доброе имя и не собираюсь сдаваться. Если на меня льют грязь, я буду её отмывать. Так и знайте!

Тишина в комнате повисла тяжёлая, почти гулкая. Даже некоторые младшие сотрудники, которые подсматривали в щель дверей, прекратили переговариваться. Роман Михайлович прекрасно видел их с самого начала, но не препятствовал.

«Нет смысла что-то утаивать, — думал он. — Они кричат, как бабы на базаре. Всему отделению и так всё прекрасно слышно».

Нонна Фёдоровна повернулась к нему и посмотрела с беспомощной яростью, как бы ища поддержки. Но Роман Михайлович не спешил что-либо говорить. Во-первых, он был удивлён. Во-вторых, он так ничего и не понял. В-третьих, нрав медсестры он тоже знал неплохо — она вполне могла подставить санитарку, чтобы избавиться от неё.

— Если бы вы тратили столько энергии на уход за больными, сколько на плетение интриг, — вдруг спокойно и взвешенно добавила Анна, — то наше отделение давно бы славилось на весь округ!

— Ах ты ж… — прорычала Нонна, но её тон уже не звучал столь уверенно. Кажется, женщина просто устала.

— Прошу вас, — голос Анны сделался мягче и миролюбивее, — давайте прекратим воевать. У нас есть чем заняться. Я буду делать свою работу максимально хорошо, а вы — занимайтесь своей. Наши интересы не пересекаются!

Она повернулась к Роману Михайловичу и твёрдо посмотрела ему в глаза:

— Я прошу вас: пусть эта ситуация скорее разрешится, и подобная травля будет остановлена. Я не святая. Признаю, я наделала много ошибок. Но то, в чём меня обвиняют, — это абсурд. Сегодня я просто прибиралась в палате. Меня спровоцировали, и я дала сдачи. Хорошо, впредь буду осторожнее. Не стану приближаться к пациентам-мужчинам даже на расстояние вытянутой руки. Дайте мне палату с женщинами, если нет ко мне доверия! Дайте любую работу!!! Я хочу работать — и я буду это делать. Будьте справедливы, прошу вас!

Она смотрела на него так проникновенно и так вдохновенно, что у Романа Михайловича отнялась речь. Правда, всего на миг. Потом он подумал, что она гораздо хитрее и изворотливее, чем он мог себе представить. Всё это время прикидывалась дурочкой, а оказалась как минимум способной к впечатляющему диалогу.

Что ж, не в его интересах было раздувать скандал дальше. Поэтому он обратился к Нонне Фёдоровне:

— Послушайте. Я думаю, этот конфликт исчерпан. Чтобы больше ничего подобного не повторялось, я переведу Анну Александровну в другое отделение — в хирургию. У вас не будет лишних поводов встречаться. Так что оставим всё как есть. Прошу вас, возвращайтесь к своим обязанностям.

Медсестра выглядела разбитой и измученной, как старая собака. Всё, что ей оставалось, — это кивнуть и убраться прочь.

Роман Михайлович повернулся к санитарке и обнаружил, что та смотрит в окно с каким-то непонятным, тревожно-скучающим видом. Удивился. А где восторженный взгляд влюблённой дурочки, которым она одаривала его при каждой встрече? Выходит, притворялась? Выходит, всё это было театральное представление, чтобы соблазнить его???

От этой мысли ему стало еще более гадко. Одно дело иметь дело с влюбленной, немного больной на голову дурочкой. А другое — видеть перед собой расчетливую и коварную женщину. Ко второй у него в душе не нашлось бы даже жалости…

— Итак, с этого дня вы работаете в хирургии… — произнес он, борясь с новым взрывом негодования внутри себя.

— Спасибо, — произнесла она, коротко кланяясь.

— Но имейте в виду, — сурово продолжил молодой человек, — то, что я не поддержал разбирательство, не означает я встал на вашу сторону. По-прежнему всё, что я делаю, — это ради вашего отца. Но я готов поверить в то, что вы наконец-то собираетесь исправиться. Однако предупреждаю: вам строго запрещено преследовать меня, как раньше. Если глупое поведение, которым вы раньше щеголяли передо мной, повторится — моя милость закончится в тот же миг!!!

Она вскинула на него прямой, серьёзный и до мурашек решительный взгляд:

— Можете не волноваться на этот счёт, — произнесла девица с достоинством аристократки, хотя ею абсолютно не была. — Я буду максимально избегать встреч с вами и уж тем более не стану вам надоедать! Ещё раз спасибо.

Сказав это, она развернулась и вышла из кабинета, заставив Романа Михайловича откинуться в кресле и уставиться в потолок с одним единственным вопросом: у неё что, раздвоение личности?

Хотя… это чушь собачья. Скорее — воспаление хитрости!!! Не помогла одна манера поведения — использует другую. Ушлая девица! Хитрая, изворотливая, опасная. Если она даст ему ещё хотя бы один повод уволить её — он обязательно это сделает. Обязательно. Терпение — вещь не бесконечная, в конце концов…