Глава 44 Властный ответ

— А вот и главный герой пожаловал! — обвинитель противно ухмыльнулся и, демонстративно вытерев руку, которую якобы измазал об меня, отошёл в сторону. — Что ж, Роман Михайлович, вы очень вовремя. Проходите, не стесняйтесь. Как видите, собрание в вашу честь.

Мужчина явно язвил, стараясь задеть молодого доктора, но тот смотрел только на меня. Я не могла понять выражение его глаз — слишком много в нём смешалось: тревога, злость, ярость…

Вдруг он сорвался с места и широким шагом направился прямо ко мне. Грубо растолкал санитаров, схватил меня за плечи и заставил поднять голову.

— Как ты? — спросил он, глядя на наливающуюся жаром щёку.

Я видела, как в его взгляде полыхает ярость. От Романа Михайловича веяло властью и силой — такой, что меня буквально пробрало до дрожи.

Я ещё никогда не видела его таким. И, признаться, в этот момент он произвёл на меня сильнейшее впечатление. Оказывается, он может быть даже… великим.

Окружающие загудели, переговариваясь вполголоса. Ещё бы — Роман Михайлович, вместо того чтобы оправдываться перед собранием, бросился к обвиняемой, да ещё и при всех.

— Роман Михайлович, вы проявляете глубокое неуважение, — напомнил главный обвинитель, переплетя руки на груди. — Или считаете, что ваше происхождение даёт вам право унижать и оскорблять всех присутствующих? Кажется, вы забываетесь!

Роман Михайлович медленно перевёл на него холодный взгляд. Отпустил мои плечи, но остался стоять рядом, почти вплотную, словно готовый прикрыть собой.

— Во-первых, — произнёс он ледяным тоном, — немедленно принесите извинения за то, что ударили эту девушку.

Обвинитель презрительно фыркнул.

— И не подумаю. Она злословила важную свидетельницу, дочь уважаемого графа, между прочим. Имея столь низкое происхождение, бывшая санитарка не имела никакого права повышать голос на графскую дочь!

— С каких это пор, — резко прервал его Роман Михайлович, — у нас узаконено избиение по статусу? Или, может быть, мне стоит переговорить с его светлостью князем и уточнить, существует ли подобный закон?

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза обвинителю.

— Если же такого закона нет, — продолжил он ровным, стальным голосом, — то ваши слова брошены на ветер, а вы, Александр Петрович, сейчас выглядите голословным глупцом.

Я не знала, кто такой этот Александр Петрович, но по выражению лиц вокруг поняла — человек влиятельный. И потому ответ Романа Михайловича вызвал едва заметное напряжение в воздухе.

Глаза обвинителя сверкнули гневом, но он быстро взял себя в руки и изобразил снисходительную улыбку.

— Ладно, хватит препираться. Перейдём к делу, — холодно произнёс он. — Свидетельница, госпожа Агния Дмитриевна Караулова, утверждает, что видела эту девушку в ваших комнатах в ненадлежащем виде, то есть совершенно обнаженной. Есть все основания полагать, что вы, Роман Михайлович, сожительствуете с ней в помещениях, предоставленных вам комплексом. Вы же понимаете, насколько это отвратительно, безнравственно и вопиюще неприлично!

Он говорил всё громче, с нарастающим пафосом:

— Мало того, что вы допустили связь до брака, так еще и используете незаконнорожденную девицу как гулящую женщину! И делаете это под крышей уважаемой организации, бросая тень на репутацию всех нас. Это не просто позор — это клеймо! Так что же вы скажете в своё оправдание, Роман Михайлович? Только попрошу вас, говорите начистоту. Ваше преступление очевидно и скрыться никак не может!

У меня внутри всё заклокотало от ярости.

Очевидно????

Каждый судит в меру своей распущенности!!! Значит, когда в отделении отверженных происходят массовые убийства, никто совета не собирает. А стоило молодому доктору помочь попавшей в беду девушке — он сразу же стал преступником, опозорившим своё имя!

Лицемеры!!!

Как же мне хотелось сказать всё это вслух… но присутствие Романа Михайловича удерживало меня от необдуманных слов.

Молодой человек выпрямился, поджал губы, смерил обвинителя ледяным взглядом, после чего обвёл этим же взглядом всех присутствующих. Выдохнул — коротко, сухо — и, наконец, произнёс:

— Что ж, если вопрос поставлен в такой форме, тогда я скажу.

Он вдруг приобнял меня и прижал к своему боку. Я оцепенела.

— Анна Александровна — моя наречённая. Поэтому я и позволил себе впустить её в свои комнаты. Впрочем, то, что происходит в этих комнатах, не вашего ума дело. Эти здания построены на средства, выделенные по распоряжению великого князя. Не думаю, что должен отчитываться перед вами о том, чем я занят в своих собственных покоях!!!

По рядам докторов пробежался возмущённый вздох. А я… я посмотрела на Романа Михайловича как на сумасшедшего.

Он что, объявил меня своей невестой?! Совсем спятил? Сколько пафоса, сколько дерзости! Да он же нарывается на увольнение! Несмотря на высокое происхождение, он всего лишь один из многих аристократов. Достаточно, чтобы половина зала подняла руки — и его вышвырнут без лишних разговоров!

Мне ужасно не хотелось этого — ведь я знала, как сильно он любит свою работу. Но, к моему изумлению, никто возмущаться не стал.

— Если Анна Александровна — ваша невеста, — бросил какой-то мужчина с задних рядов, — почему этого не было объявлено официально? Да и разве статус невесты позволяет опускаться до блуда?

— А кто сказал, что был блуд? — ещё ровнее выпрямился Роман Михайлович.

— Есть свидетельница! — выкрикнули с другого угла.

Роман Михайлович медленно повернул голову в сторону наглой лжесвидетельницы — некой Агнии Дмитриевны Карауловой — и ледяным взглядом окинул ее.

Она теребила дрожащими пальцами складки на юбке и была ужасающе бледной. Смотрела на молодого доктора с беспомощностью, в которой сквозило отчаяние — жалкое и умоляющее. Но он не повёлся.

— И не стыдно ли вам, барышня, так откровенно лгать? — бросил Роман Михайлович сурово.

Девица вспыхнула, её лицо пошло красными пятнами, руки задрожали ещё сильнее.

— Но… но я же сама видела! — начала она сбивчиво. — Она была там… голая!

— А что вы, позвольте спросить, делали в моей комнате в такое-то время? — возмутился Роман Михайлович. — Если уж вы застали блудодеяние, то его, как минимум, должен был застать и я. А я, что-то не припомню, чтобы вы приходили ко мне в комнату. И откуда у вас ключ? С чего вы шастаете по чужим помещениям по ночам? Может быть, вы воровка?

Агния отшатнулась. Доктора зашумели.

Я покосилась на главного обвинителя — тот нахмурился, но вмешаться не посмел.

Агния всё больше волновалась. Её дыхание стало частым, красные пятна сменились мертвенной бледностью. Глаза лихорадочно бегали, пальцы она уже заламывала с громким хрустом.

И вдруг девица закричала, очевидно потеряв нд собой контроль:

— Это я! Я должна была стать вашей невестой! — взвизгнула она, захлёбываясь слезами. — А вы выбрали это чучело! Как вы могли, Роман Михайлович?! Она же никто! А вы… вы даже не смотрели в мою сторону! Это невыносимо!

Роман Михайлович неожиданно усмехнулся и перевёл взгляд на своих обвинителей.

— Как видим, всё ясно, господа. Налицо соперничество. Девушка, которую вы называете свидетельницей, очевидно, сама пыталась добиться моего расположения. Соответственно, её показания могут быть ложью, продиктованной банальной ревностью. Как вы можете принимать такие речи за чистую монету, не исследовав всех обстоятельств?

Он выдержал паузу и закончил твёрдо:

— Поэтому я повторяю: никакого блудодействия между мной и Анной Александровной нет. Мы чисты. Наши отношения — кристально святы. Однако, по определённым причинам, она действительно ночевала в смежной комнате, которую я выделил ей по своей милости. Если кто-то хочет узнать причины — я готов обсудить их лично, без лишних ушей.

Такой решительный и уверенный тон Романа Михайловича обезоружил всех.

Агния зарыдала, развернулась и, прикрывая лицо руками, бросилась прочь.

Главный обвинитель поджал губы, но возражать не решился. Остальные доктора помрачнели, но никто не осмелился продолжить перепалку.

— Значит, обвинение снято? — уточнил Роман Михайлович с лёгкой, почти победной улыбкой. — Прекрасно. Тогда мы пойдём.

Он уже собирался развернуться, утаскивая меня за собой, но вдруг бросил через плечо:

— Ах да… от вас, Александр Петрович, я по-прежнему жду глубочайших извинений перед моей невестой.

Тот с трудом сглотнул, покраснел и, наконец, выдавил из себя:

— Простите меня… — поклонился он, хотя далось ему это явно нелегко…