Глава 10 Обвинения

В кабинете Романа Михайловича было не протолкнуться, но передо мной неожиданно расступились все — и врачи, и медсёстры. Однако взгляды их были полны гнева и презрения.

Роман Михайлович сидел за столом и смотрел на меня сурово. Я держала лицо, понимая, что пришло время, когда я, возможно, победить не смогу. Просто потому, что эти люди изживут меня, воспользовавшись моим… не скажу, промахом — нет, моей вольностью и непослушанием местным законам. Ведь санитарка не имеет права обрабатывать раны больных без разрешения от вышестоящих.

В том, что меня вызвали именно по этой причине, я не сомневалась, но намеревалась не уронить своего достоинства до конца. Надежды на Романа Михайловича уже не было. Похоже, он принял чужую сторону, потому что, если бы я поговорила с ним заранее, если бы он был оповещён мной с глазу на глаз, возможно, поверил бы. Но не сейчас. Он слишком привык относиться к Анне как к лживой, изворотливой, с преступным складом ума девице.

Мне даже не в чем его обвинить, хотя он мог бы быть и поснисходительнее.

Наконец, я остановилась прямо напротив его стола.

— Анна, — проговорил Роман Михайлович сурово, — правда ли, что ты нарушила правила и взялась врачевать больного, когда тебе это делать запретили?

У меня поползли брови на лоб.

— Никто мне ничего не запрещал… — начала я, но меня тут же прервали.

Крикливый, противный голос молодого человека ударил по перепонкам. Я оглянулась и поняла, что это тот самый врач, который в первый же день отправил меня, так сказать, работать и не лезть в своё дело.

— Я приказал ей заниматься своими делами, — выкрикнул он, сверля меня ненавистным взглядом. — А она не послушалась прямого приказа!

— Не кричите так! — Роман Михайлович был суров и с ним тоже. — Я не собираюсь терпеть здесь базарный гвалт!

— Итак, Анна, — он снова перевёл взгляд на меня, — правда ли, что, проигнорировав приказания Олега Викторовича, вы не отправились заниматься своими прямыми обязанностями и начали зачем-то помогать пациенту?

— Правда, — ответила я, — но пациент умирал.

Поднялся гомон, крики возмущения.

— Что ты городишь? — выкрикнула одна из медсестёр. — Никто там не умирал. Это всё чушь! За ним ухаживали лучшие медсёстры нашего медицинского учреждения!!!

— Правда? — я посмотрела на неё с презрением. — Тогда почему у него была лихорадка и такое нагноение, что даже в палате находиться было невозможно? Там стояла дикая гнойная вонь. Человек умирал. И я даже не уверена, что сейчас он выкарабкается после пережитого…

— Вот именно! — заорала ещё одна медсестра. — После твоего вмешательства он может и не выкарабкаться. И тогда ты точно пойдёшь в тюрьму и будешь сидеть там всю свою жизнь!

Так-так, мне уже угрожают серьёзной расправой… Я повернулась к Роману Михайловичу.

— Я обращалась к двум докторам, объясняя ужасное состояние пациента. Больной, находящийся с умирающим в одной палате, может подтвердить мои слова. Я приходила к вам, но вас не оказалось на месте. Я искренне не хотела вмешиваться, но разве можно оставить человека умирать?

— Ты могла бы обратиться к простой медсестре, — оборвал меня Роман Михайлович.

— А они меня игнорировали, — парировала я. — Я понимала, что рискую, пытаясь помочь, но жизнь человеческая важнее ваших правил. Более того, я считаю, что это бесчеловечно — бросать человека умирать, если он не в состоянии заплатить!!!

В комнате воцарилась гнетущая тишина. Кажется, я высказала что-то, что повергло всех в шок.

— Что ты городишь? — закричал ещё какой-то тип. — Она обвиняет нас в злонамеренности?

— Тихо! — выкрикнул Роман Михайлович, став гораздо более суровым. — О чём ты толкуешь, Анна?

— Больной, находящийся в этой же палате, сообщил мне, что Мирона, так зовут мужчину, которому я помогла, отказывались лечить, потому что за него никто не заплатил. Я готова идти в суд и давать показания по этому поводу!!!

— Да кто тебя будет слушать?! — закричали вокруг и медсёстры, и врачи.

Но Роман Михайлович, похоже, разозлился не на шутку. Он стукнул кулаком по столу и приказал всем, мягко говоря, заткнуться.

С большим трудом, но окружающие затихли.

— То есть ты утверждаешь, — он сверлил меня взглядом, — что наш медперсонал намеренно бросает больных умирать, если они не в состоянии заплатить?

— Да, я это утверждаю — со слов другого человека и исходя из состояния Мирона.

— Роман Михайлович, — вмешался тот самый молодой доктор, который наехал на меня в первую очередь, — мы не о том говорим. Эта женщина нарушила законы. У неё нет медицинского образования и навыков, позволяющих обрабатывать такие серьёзные раны. Я уверен, она нанесла ему непоправимый ущерб. Её нужно судить, а не просто разбирать её поступок между медперсоналом.

— Я сам решу, что нужно делать! — раздраженно рявкнул Роман Михайлович. — Эта история кажется мне слишком сложной, чтобы принимать чью-то сторону, не исследовав всё тщательно…

— Я думаю, нужно собрать совет! — грубый мужской голос послышался из-за дверей, и все окружающие обернулись, отступая в сторону.

В комнату вошёл высокий, крепкий, широкоплечий мужчина лет пятидесяти. У него были длинные седые волосы, выдающиеся черты лица, орлиный нос, тонкие губы и крепкие волосатые руки.

— Геннадий Иванович… — выдохнула одна из медсестёр.

Я поняла — это главврач больницы. Тот, кто считался здесь самым главным. Моё сердце забилось чаще. Скорее всего, именно от решения этого человека зависит моя дальнейшая судьба.

В итоге Геннадий Иванович разогнал всё это сборище, строго посмотрел мне в глаза и произнёс:

— Твоя судьба, Аня, будет решаться на совете. Мы соберём ведущих врачей со всех отделений, тщательно исследуем эту ситуацию и вынесем вердикт. Если решением большинства тебя уволят, я уже ничем не смогу помочь.

Я поняла, что в прошлом, видимо, этот мужчина помогал Анне, поэтому кротко кивнула и поблагодарила его. Он удивился, а я удивилась его реакции. Видимо, Анна не была такой сдержанной, какой я показала себя сейчас. Но обезьянничать я тоже не собиралась — хватит уже. Пытаться вписываться в её образ и дальше было бы совершенной глупостью.

— Ладно, иди, — бросил он, проходя вовнутрь кабинета и усаживаясь в свободное кресло. Я рванула к выходу и начала прикрывать дверь, но, уходя, в последний раз бросила взгляд на оставшихся в кабинете двоих — главврача и его помощника.

Роман Михайлович был крайне мрачным и задумчивым, и моё сердце трепетно забилось. Интуиция подсказывала, что зацепился он за информацию о вымогательстве денег. Возможно, слухи о подобном ходили и до меня.

Окончательно закрыв дверь, я выпрямилась и поспешила по коридору, чтобы поскорее заняться своими делами…

* * *

Я отдраивала коридор, когда за мной пришли. Одна из санитарок, кажется, её звали Раиса, с недовольным лицом сообщила, что Роман Михайлович зовёт меня к себе.

Я закатила глаза. Ну вот, опять. Сейчас снова будут отчитывать.

Да, он меня отчитывал, но, может быть, не так яростно, как раньше. Сказал, что разочарован. В очередной раз сказал, что устал:

— Я ведь просил тебя… просил тебя не создавать неприятностей! Ты понимаешь, что шансов вылететь отсюда с каждым днём становится всё больше?

Я неопределённо пожала плечами:

— Так что, мне нужно было закрыть на всё глаза и позволить человеку умереть? А как же совесть, Роман Михайлович? Она, знаете ли, у некоторых существует…

Молодой человек вспыхнул.

— Я, знаешь ли, знаю об этом! — бросил он и резко отвернулся к окну.

— Если знаете, — добавила я, — значит, пусть она вам и подскажет, виновна я или нет!

Он не ответил, продолжая стоять ко мне спиной. Я буквально чувствовала, как внутри этого молодого человека идёт борьба. Он презирал меня, откровенно недолюбливал, подозревал. Но у него, похоже, действительно была совесть. И она теребила его, не давая возможности полностью и бесповоротно встать на сторону моих обвинителей.

Я знала множество людей, которые так или иначе потом принимали сторону зла. Надеяться на его великодушие было бы глупо — это как опираться на острую палку. Такая и руку может пробить.

— Вот что, — наконец произнёс он, поворачиваясь ко мне, — Геннадий Иванович очень хочет тебе помочь, но медперсонал написал коллективное заявление, требуя изолировать тебя от пациентов хотя бы до времени разбирательства. Тебе придётся посидеть в своей комнате.

— Вы меня запираете? — уточнила я.

— Можно и так сказать. Иди, Анна, иди! И я сразу тебе скажу: шансов у тебя очень мало.

Я дерзко посмотрела ему в глаза:

— У вас тоже мало шансов… мало шансов научиться по-настоящему отличать добро от зла!

С этими словами я развернулась и вышла из кабинета, чувствуя, как в груди всё сжимается от негодования и обиды. Да, этот мир всё больше поражает меня своим цинизмом, жестокостью и всякого рода душевными пороками.

Мне казалось, что люди, живущие в прошлом — а этот мир отчаянно напоминал девятнадцатый век — должны были быть мудрее, мягче, добрее. У нас принято считать, что вседозволенность, расцветшая в цивилизованном мире, делает людей всё более ожесточёнными и испорченными. Но, боюсь, испорченность — это удел всех времён и сословий.

Я вернулась в комнату, успев прихватить в столовой немного еды. Через полчаса замок снаружи щёлкнул, и я поняла — меня заперли. Улеглась на кровати, ощущая в груди пустоту. Что ж, по крайней мере, перед своей совестью я абсолютно чиста.

Будь что будет.

Закрыла глаза и погрузилась в сон. Хоть посплю лишний час — и то хорошо…