Глава 2

Утро началось с того, что он снова пытался встать.

Я узнала об этом еще до того, как дошла до палаты по голосу медсестры Оли, который доносился из-за закрытой двери и снова высоким, почти умоляющим тоном. Я толкнула дверь без стука.

Тимофей стоял у кровати.

Стоял. На ногах. Держась одной рукой за спинку. Побелевшие пальцы, костяшки напряжены и при этом с таким выражением лица, будто это он делает одолжение всему отделению, оставаясь в пределах палаты. Больничная рубашка, голые ноги, перебинтованное бедро, на котором уже проступило свежее бордовое пятно крови.

– Вы с ума сошли? – вошла быстро, закрыла за собой дверь. – Ложитесь. Немедленно.

– Мне нужно в туалет, – сказал спокойно. Как будто речь шла о чем-то совершенно очевидном.

– Для этого существует судно и медперсонал.

– Я не буду ходить в туалет в судно, – произнес так же ровно и так же непреклонно, как, наверное, отдавал приказы. – Я хожу сам.

– Вы не ходите сам. У вас осколочное в бедре, швы на боку и температура тридцать восемь. Вы не ходите вообще, вы лежите и выздоравливаете. Это не обсуждается.

– Все обсуждается.

– Не в моем отделении.

Мы смотрели друг на друга. Секунда. Две. Я видела, как едва заметно, самую малость, напряглась его челюсть. Он привык, что его слушаются, привык отдавать команды и получать четкое «есть». А я стояла напротив, скрестив руки, и не двигалась.

– Оля, – сказала, не поворачивая головы, – принесите свежий перевязочный материал. И позвоните Сомову, скажите, что у пациента из третьей снова разошелся шов.

– Шов не разошелся, – процедил Николаев.

– Пока нет. Но если вы простоите еще минуту, то разойдется.

Пауза. Он смотрел на меня с тем выражением, которое я уже начинала узнавать, прищуренным, острым, просчитывающим. Как будто искал в моих словах слабое место. Уязвимость, точку, куда можно надавить, чтобы я сдвинулась.

Не нашел.

Медленно, с явным усилием над собой, сел обратно на кровать. Коротко поморщился, я заметила. Боль была настоящей, сильной, он просто умел прятать ее так, как большинство людей прячут слезы: глубоко, за слоями выдержки и упрямства.

Подошла, присела на край стула рядом с кроватью, взяла его руку проверить пульс. Привычный жест, профессиональный, но он снова посмотрел на мои пальцы так, что я почувствовала это между лопатками.

– Тридцать восемь и две, – сказала, опуская его руку. – Воспалительный процесс. Если вы не будете соблюдать режим, температура поднимется выше, и тогда мы вернемся в операционную. Вы хотите снова на стол?

– Нет.

– Тогда лежите.

Он откинулся на подушки. Уставился в потолок тяжелым, мрачным взглядом человека, которому горизонтальное положение причиняет почти физическую боль. Не от ран, от самого факта беспомощности.

Я это понимала слишком хорошо, мужчины его склада переносят неподвижность хуже, чем боль. Быть слабым для него было страшнее, чем быть раненым.

– Почему вы вообще в армии? – спросил он вдруг, не отрывая взгляда от потолка.

– Это имеет отношение к вашему лечению?– я чуть приподняла бровь.

– Нет. Просто интересно.

– Военный госпиталь – это просто место работы, капитан.

– Не просто, – он повернул голову и посмотрел на меня. Прямо, без обиняков. – Сюда не идут просто так. Здесь тяжело. Здесь каждый день – такие персонажи, как я.

Встретила его взгляд и не отвела.

– Именно поэтому и иду, – сказала ровно. – Потому что такие, как вы, умирают, если рядом нет того, кто умеет работать.

Что-то в его взгляде изменилось. Как тень едва заметно скользнувшая по лицу. Он помолчал секунду, потом снова уставился в потолок.

– Сколько вам лет? – спросил.

– Это точно не имеет отношения к лечению.

– Тридцать?

– Тридцать четыре.

– Молодо для заведующей.

– Я хорошо работаю.

Уголок рта дрогнул, нет, не улыбка, что-то похожее. Почти.

Оля вернулась с перевязочным материалом, и я занялась бедром. Аккуратно сняла повязку, осмотрела шов. Шов держался, но пропитался. Я работала молча, сосредоточенно, он тоже молчал, только смотрел на мои руки, не отрываясь.

– Больно?

– Нет.

– Вы лжете.

Короткая пауза.

– Терпимо, – поправился.

– Лучше, – сказала я и почти против воли почувствовала что-то похожее на улыбку внутри. Снаружи я была собранной, профессиональной, непроницаемой Масловой. Но что-то в его запоздалой и неловкой честности царапнуло где-то в груди.

Когда заканчивала перевязку, он спросил тихо – совсем другим тоном, без привычной дерзости:

– Они выжили? Мои люди?

Подняла взгляд, он смотрел в потолок. Лицо закрытое, каменное. Но в голосе было что-то такое, что заставило меня на секунду забыть про бинты.

– Я не знаю, капитан. Ко мне привезли только вас.

Он ничего не ответил. Только сжал челюсть чуть крепче. Я завязала последний узел на повязке и встала. Оля ушла, мы остались вдвоем, в тишине, которая вдруг стала другой, уже не враждебной.

– Вы будете лежать? – спросила.

– Буду, – сказал он. Без иронии.

Взяла карту, сделала отметку и направилась к двери.

– Маслова.

Остановилась, обернулась, мужчина смотрел на меня лежа, своим с тяжелым взглядом. В котором что-то мелькнуло. Что-то, что он, кажется, и сам не слишком хотел показывать.

– Спасибо. За ночь.

Я поняла, что за операцию. За то, что вытащила.

– Это моя работа.

– Знаю. Все равно – спасибо.

В коридоре остановилась и прислонилась спиной к стене, к той же, что вчера. Закрыла глаза на три секунды.

Вот этого я и боялась.

Не грубости. Не дерзости. Не взглядов, от которых горят щеки. Того, когда за броней вдруг проглядывает что-то живое, что-то настоящее. Короткая, почти случайная фраза и ты вдруг видишь не трудного пациента, а человека, который только что лежал в операционной и не знает, живы ли его люди.

Этого я не умею не замечать. Никогда не умела.

Именно это когда-то и сломало меня в первый раз, я видела людей насквозь, чувствовала их боль, как свою. Думала, что это сила. Оказалось – уязвимость.

Открыла глаза, отошла от стены. В конце коридора молодой лейтенант Вершинин, коллега из соседнего отделения, розовощекий, смешливый шел мне навстречу и уже улыбался той улыбкой, с которой он улыбался мне последние две недели.

– Марина Васильевна, доброе утро. Вы сегодня… – он сделал паузу, подбирая слово, – очень хорошо выглядите.

– Доброе, Вершинин, – сказала, не замедляясь. – У вас обход через десять минут.

– Я помню. Я просто хотел спросить, вы не против, если я загляну к вам на кофе после?

Я уже почти прошла мимо, когда краем глаза увидела: дверь третьей палаты приоткрыта. И в этой щели был серый прищуренный взгляд.

Капитан смотрел на Вершинина.

Не на меня. На него. И в этом взгляде было что-то такое холодное, такое абсолютно нехорошее, что лейтенант, почувствовав его каким-то шестым чувством, чуть запнулся на полуслове и оглянулся.

– Это пациент из третьей, – сказала спокойно. – Ему нужен покой. И вам рекомендую не задерживаться у его палаты.

Вершинин кивнул и поспешил дальше. Я подошла к двери и потянула ее – плотно закрыть.

– Вам нельзя напрягаться, – сказала я в щель. – Это включает зрительный контакт с намерением убить.

За дверью – тишина. Потом:

– Он к тебе клеится.

– Это не ваше дело, капитан.

– Он тебе не подходит.

Закрыла дверь, постояла секунду. И почувствовала, как сердце снова делает то, чему я уже несколько раз приказала прекратить – ускоряется. Без причины. Без разрешения.

Развернулась и пошла по коридору ровно, спокойно, профессионально. Внутри – пылало.

Это просто пациент, – сказала я себе в третий, в четвертый, в пятый раз.