Глава 20

Первый раз я оперировала его в половине третьего ночи.

Он был никем. Каталка, камуфляж, кровь, осколки. Позывной Лис, спецназ ГРУ, вторая положительная. Я стояла над ним четыре часа и думала только о том, что нужно сделать – чисто, точно, правильно.

Он был задачей. Сложной, интересной, требующей всего, что я умею. Я люблю такие задачи. Второй раз я оперировала его сейчас. И он был моим.

Это слово возникло само, без разрешения, пока я мыла руки перед операционной: горячая вода, щетка, привычные движения, тридцать секунд на каждую руку. Я смотрела на собственные пальцы под водой и думала: он мой.

Не в смысле собственности. В том смысле, в котором человек становится твоим, когда ты начинаешь узнавать его по шагам в коридоре и просыпаться раньше будильника в день его сложной перевязки.

Руки не дрожали. Я не позволила.

Сомов подал перчатки молча. Он работал со мной несколько лет и умел читать ситуацию без слов. Петрова встала на позицию ассистента. Анестезиолог был молодой, новый, я не помнила его имени, доложил показатели.

Все было в порядке, насколько это слово вообще применимо к огнестрельному ранению брюшной полости с повреждением мягких тканей и подозрением на задетое ребро. Я посмотрела на лицо Тимофея.

Без сознания он выглядел иначе, чем спящий. Я видела это раньше, на других пациентах, и всегда знала разницу. Сон расслабляет. Наркоз, это другое, это временное отсутствие, тело здесь, а человека нет.

Его лицо было закрытым так, как не бывало даже в самые глухие ночи, когда он лежал и смотрел в потолок. Взяла скальпель.

И вот тогда, в этот конкретный момент, когда инструмент лег в руку и все вокруг стало тем особенным операционным миром, где нет ничего лишнего, только задача, только работа, я почувствовала, что сейчас заплачу.

Не заплакала.

Запретила себе так же жестко, как запрещала дрожать рукам. Слезы в операционной – это конец. Это значит, что ты перестала быть хирургом и стала кем-то другим, кому здесь не место. Пока он лежит на этом столе, я хирург. Только хирург. Остальное потом.

Начала работать.

Рана была сложнее, чем выглядела снаружи. Пуля прошла наискось, задела нижнее ребро – скол, не перелом, это хорошо, застряла в мягких тканях, не дойдя до органов. Повезло. Его везение было каким-то отдельным, личным, упрямым, как и все остальное в нем.

Сомов работал рядом тихо и точно. Петрова подавала инструменты без задержек. Я работала и разговаривала с ним. Вслух, тихо, почти под нос, так что Сомов, наверное, слышал, но делал вид, что нет. Я не планировала этого, просто в какой-то момент поняла, что говорю, и не остановилась.

– Ты мог бы сказать мне, – сказала, не прекращая работать. – Просто сказать. Я бы не стала делать глупостей. Я хирург, я умею держать информацию внутри, это часть профессии.

Он, разумеется, не ответил.

– Я бы разозлилась, – продолжила. – Скорее всего, очень разозлилась. Но это лучше, чем три дня ходить и думать про Алину с ее журналами.

Сомов деликатно кашлянул. Я не обратила внимания.

– Ты мог бы доверять мне чуть больше. Я понимаю, что ты двадцать лет никому особенно не доверял, это видно, это буквально написано на тебе. Но я не тот человек, который выдаст лишнее. Ты должен был это понять к третьей неделе как минимум.

Пуля вышла чисто, передала ее Петровой и перешла к следующему этапу. Ребро я осмотрела внимательно, скол был чистым, без смещения. Не трогать, зафиксировать, зарастет.

– Первый раз я оперировала тебя и не знала, кто ты, – продолжила тихо. – Просто мужчина на каталке. Осколки, кровь, давление восемьдесят на сорок. Задача. Я люблю сложные задачи, ты должен это знать к этому моменту.

Пауза. Игла с ниткой, первый шов.

– Сейчас я знаю, как ты дышишь во сне. Знаю, что ты просыпаешься раньше рассвета и лежишь тихо, чтобы не разбудить. Знаю, что ты говоришь «нормально» когда болит, и «терпимо» когда болит сильно, и «все в порядке» когда совсем плохо. – Я вела шов ровно, стежок за стежком. – Я выучила твой словарь. Помнишь, я тебе говорила.

Монитор показывал ровный пульс. Хороший, сильный, как и должно быть у такого человека.

– Ты напугал меня сегодня, – сказала почти неслышно. – По-настоящему. Я стояла в том подвале и думала – он придет. Не надеялась, а именно знала. И когда ты вошел и я увидела тебя в дверях, я едва не сказала что-то совершенно неуместное прямо там, с этими двумя идиотами в масках.

Сомов снова кашлянул. Я снова не обратила внимания.

– А потом ты упал, и это было хуже всего. Вот этот момент был хуже подвала, хуже всего что было до. Потому что в подвале я злилась и держалась, а когда ты упал, я просто подхватила тебя руками и поняла, что не отпущу. Вот так вот просто поняла.

Второй слой ткани. Аккуратно, без спешки.

– Я прочла записку и уже простила, – помолчала. – Я тоже должна была написать тебе что-нибудь раньше, чем говорить, что все кончено, это было несправедливо. Я сделала выводы из того, чего не знала, и была абсолютно уверена в своей правоте, потому что у меня есть практика делать именно так. Это мой способ защищаться – уходить первой, пока не ушли без меня.

Финальный шов, выпрямилась, посмотрела на работу. Чисто. Правильно. Так, как должно быть.

– Сомов, закрываем, – сказала я обычным голосом.

– Давно готов, Марина Васильевна, – ответил он.

Последние минуты я работала молча. Говорить больше было нечего, все важное уже было сказано, пусть и в пустоту. Пусть он не слышал, я слышала себя, и этого было достаточно.

Когда все закончилось, я стянула перчатки и стала у его изголовья. Смотрела на него – живого, дышащего, с ровным пульсом на мониторе.

– Никогда больше, – сказала я тихо. Последний раз, только для него. – Слышишь? Никогда больше не ложись под пули ради меня без предупреждения. Я хирург. Я умею зашивать. Но я не умею делать это спокойно, когда на столе ты.

Монитор пищал ровно и методично, вышла из операционной. В коридоре прислонилась к стене, та же стена, другой этаж, другой день. Закрыла глаза, пальцы правой руки сжали в кармане сложенный бумажный квадрат.

Три слова. Я устало улыбнулась, со слезами на глазах, которые я наконец позволила себе не контролировать. Он объяснит. Я подожду.