Глава 28 Я это сделаю!

Больница для нищих находилась в самом грязном и бедном квартале города. Добирались мы туда на каретах. Перед нами расступались толпы очень бедно одетых людей, которые пялились на проезжающих мимо аристократов с очевидным неудовлетворением. Опасное местечко. Но нас сопровождали солдаты на лошадях, которые бдительно следили за тем, чтобы на кареты никто не нападал.

На сей раз я взяла с собой Варю и Семёна. Лишние руки не помешают.

Почему я назвала число — аж десять пациентов? Да, можно было подумать, что я перегнула палку, но исцеление одного или двух восприняли бы как случайность. А вот от такого количества выздоровевших уже не отмахнёшься.

Конечно же, я осознавала все риски. Возможно, мне придётся столкнуться с болезнью, которую даже я со своей волшебной сумкой не смогу исцелить. Но я понадеялась на удачу и на то, что мне всё-таки удастся добиться своего. Разрушить ту несправедливость, которая воцарилась в этом мире в отношении женщин.

Как всегда, общество, пренебрегающее кем-либо, беднело и деградировало. Я собиралась это изменить. Возможно, в этом и состоит моя цель, моя миссия в этом мире.

Наконец, кареты остановились перед пятиэтажным зданием с обшарпанными стенами. Многих окон не хватало, двери едва висели на петлях. Выходя из кареты, я укоризненно покачала головой. Лучше бы чванливые лекари-аристократы пожертвовали денег на обустройство больницы, а не приезжали сюда раз в месяц лишь затем, чтобы сделать вид великой добродетели.

Мне было очевидно, что доктора — а их, кстати, приехало не больше десятка — не собираются всерьёз заниматься лечением кого-либо. Так, пустят пыль в глаза, раздадут диагнозы и поедут в свои усадьбы.

Как в воду глядела.

Нас встретил невысокий худой мужчина с испариной на лбу. Они называли его доктором, но так как он не был аристократом, а являлся выходцем из ремесленников, относились к нему без уважения и звали просто Николаем — без имени-отчества. Хотя многих из молодых докторов он превосходил в возрасте.

Николай смотрел на прибывших без особого энтузиазма, но любезно предложил войти. Мы прошли по грязным коридорам с растрескавшимися стенами. Слева и справа виднелись проёмы, ведущие в палаты. На некоторых были двери, но и те обещали вот-вот развалиться.

Заглядывая мимоходом в комнатушки, я видела старые покосившиеся кровати и больных, лежащих на них.

Наконец, мы вошли в комнату, напоминающую кабинет. Здесь было чище, но нагромождение мебели портило внешний вид. С одной стороны теснились шкафчики с книгами и письменный стол. С другой стояли столы поменьше, просто забитые колбами, банками, коробками и прочим — похоже, здесь местный доктор хранил лекарства.

Ему отчаянно не хватало помощницы. Судя по всему, пол давно не мыт, но пахло в комнате чем-то свежим, напоминающим хлорку. Всё-таки поверхности обрабатывают — и это хорошо.

Разговор с Николаем был коротким. Аристократы, с презрением оглядываясь, тут же сообщили, что привели некую барышню, готовую взять на себя уход за десятью больными и обещающую их обязательно вылечить в короткий срок. Бедный мужчина воззрился на меня, как на идиотку. Ещё бы! Новость была подана в такой насмешливой форме, что он услышал в ней не только подвох, но и издёвку.

Я постаралась почтительно кивнуть и представилась по-нормальному:

— Елена Николаевна Орлова. А как вас по отчеству?

Мужчина удивился.

— Николай Николаевич… — проговорил он. — Буйнов.

— Очень приятно. Хотелось бы поговорить о вашей больнице. Узнать, с какими болезнями сталкиваетесь чаще всего…

Но меня прервали.

Высокомерный — его, кстати, звали Евгений Петрович — заявил:

— Давайте не будем задерживать ни вас, ни нас. Каких больных вы можете доверить Елене Николаевне?

Николай растерялся.

— Ну… я даже не знаю. Есть у нас вот некоторые с простудой, с лёгкими ранениями…

— Зачем же ей лёгкие? — возмутился молодчик с моноклем, которого, кажется, звали Антуаном — по-заграничному. — Барышня жаждет показать свои умения. Выберите ей кого посложнее.

Бедный Николай Николаевич совершенно смутился и замолчал.

И тогда вмешался третий доктор. Имени его я не запомнила, но выглядел он по отношению ко мне довольно-таки агрессивно.

— Пожалуй, мы должны выбрать их сами. Не так ли, господа? — сказал он.

Его тут же поддержали.

А Николай Николаевич побледнел, прекрасно понимая, что меня только что загнали в самую настоящую ловушку…

* * *

И они выбрали. Выбрали так, как я себе и представляла: самых безнадёжных, самых серьёзно больных людей. Бессовестно, презрительно и цинично. Они готовили для меня полное поражение. но я была готова к этому вызову.

В одну палату перевезли десять человек.

Перед тем как выставить предварительные диагнозы, я обошла их всех. Медленно, внимательно, не торопясь. Останавливалась у каждого ложа, задавала по нескольку коротких вопросов — о боли, о начале недуга, о том, что происходило до болезни. Слушала дыхание, проверяла пульс, вглядывалась в глаза. Иногда приходилось почти угадывать ответ по движению губ. Этот предварительный осмотр позволил мне составить первое представление о том, с чем предстоит бороться.

И картина оказалась тяжёлой.

Первым на себя обращал внимание мужчина примерно пятидесяти лет — он лежал полубоком. Лоб блестел от пота, дыхание было тяжёлым и сиплым. На мои вопросы он отвечал невнятно, будто пробираясь сквозь боль. Это была запущенная пневмония с воспалением плевры.

Неподалёку лежала женщина лет сорока — истощённая, словно её внутри жёг незримый огонь. Под глазами глубоко залегли тени, кашель звучал сухо. Не дай Бог туберкулёз!

Чуть дальше — юноша, совсем ещё мальчишка. В глазах испуг, в позе — растерянность. Нога у него была распухшая, тёмно-багровая, с запахом, который невозможно было перепутать ни с чем. На вопрос о ране он только пожал плечом: «поранился в драке». Гнойная инфекция, переходящая в гангрену.

Рядом дрожал мужчина лет тридцати — дрожал всем телом. Он путал слова, а когда я проверила пульс, сердце билось быстро и хаотично. Возможно даже заражение крови…

Ещё одна женщина, около тридцати пяти, страдала от страшной сыпи. Волдыри покрывали шею и руки, на лице проступили болезненные отёки. При каждом прикосновении она подавляла стон. Тяжёлый дерматит или сильная аллергическая реакция — неприятно, но не смертный приговор.

В углу сидел пожилой мужчина, которому могло быть лет семьдесят. Он опирался руками на колени, пытаясь вдохнуть глубже. В груди свистело, словно там застряла сломанная флейта. Это была тяжёлая одышка, возможно — обострённая астма.

На соседней койке лежала молодая женщина, хрупкая, почти невесомая. На её животе краснела плохо заживающая рана: края воспалены, температура повышена. Она отвечала спокойно, стараясь держаться достойно. Её случай тоже можно было исправить.

Ещё один мужчина, лет сорока, был бледен до серого оттенка. Губы обескровлены, дыхание слабое. Он жаловался на боль под рёбрами, но говорил так, будто привык терпеть. Всё указывало на язву с начавшимся внутренним кровотечением.

У дальней стены лежал тоненький мальчик лет десяти. Руки у него были ледяные, дыхание частое, губы пересохли. Он жаловался на резь в животе, говорил с трудом. Похоже на тяжёлое обезвоживание на фоне инфекции или отравления.

Последняя — женщина около тридцати, лежащая почти неподвижно. Взгляд стекленел, не задерживаясь ни на чём. На коже — странные тёмные пятна, не похожие ни на синяки, ни на сыпь. Пульс едва уловим. Диагноз был неясным: возможно, отравление, возможно — редкая болезнь, которую я пока не могла определить.

Именно два последних случая тревожили сильнее всего.

Но, глядя в их страдающие лица, поняла: я не позволю никому умереть, пока в моих руках есть хоть малейший шанс бороться.

Думай, Лена!

Пневмония у первого мужчины — тяжёлая, с плевритом, но я уже видела подобное. Хороший антибиотик широкого спектра спасёт ему жизнь. В сумке остались две упаковки сильного препарата, предназначенного как раз для таких случаев. Один уйдёт на него, другой придётся придержать — мало ли что.

Женщина с туберкулёзом… Тут сложнее. Для полноценного лечения нужны месяцы. Но у меня есть два вида антибиотиков, которые в моём мире дают заметное улучшение уже через неделю, особенно при правильном режиме. Не вылечу полностью, но улучшение будет настолько резким, что никто не посмеет назвать это случайностью. Если повезёт — температура спадёт уже на третий-четвёртый день. А там решим…

Мальчишка с гангреной… Я прикрыла глаза, подавив дрожь. Антибиотиками тут не отделаешься. Нужна операция, иначе он просто не доживёт до утра. Посмотрела на Николая Николаевича краем глаза. Сможет ли он? В состоянии ли провести операцию хотя бы на минимальном уровне? Есть ли у него инструменты, стерильность, помощники?

Тот выглядел растерянным, но в его глазах было что-то твёрдое — привычка к невозможным условиям. Если я подготовлю всё сама… если дам ему обеззараживающие растворы… если проконтролирую процесс…

Шансы есть. Маленькие, но есть.

Пациент с лихорадкой, переходящей в сепсис… Здесь нужны комбинации: антибиотик — да, но ещё и обильное питьё, которое я обеспечу с помощью раствора из сумки. Ему можно помочь, если начать немедленно.

Женщина с сильной аллергией — проще всего. У меня оставалось несколько антигистаминных препаратов и мазь. Две-три дозы, и она станет другим человеком уже завтра.

Пожилой с астмой… Я вспомнила про ингалятор в сумке. Один. Всего один. Запасной я оставила дома.

Чёрт.

Придётся использовать экономно, только в моменты приступов. А между ними — настой эвкалипта, дыхательные упражнения… и молитвы, если уж на то пошло.

Женщина с раной на животе — промывание, антибиотик, перевязки каждые четыре часа. Справлюсь.

Мужчина с язвой и внутренним кровотечением — есть специальные таблетки, уменьшающие кислотность, и порошок для остановки кровотечения. Если кровь ещё не хлещет фонтаном, а только сочится… я смогу стабилизировать его.

Мальчик с обезвоживанием — раствор электролитов у меня есть. Главное — поймать момент, чтобы он не вырвал всё обратно. Понадобится терпение.

И, наконец, самая тяжёлая — молодая женщина с тёмными пятнами на коже, с пустым, отрешённым взглядом.

Неясный диагноз.

Может быть отравление. Может быть редкая инфекция. Может быть поражение крови. Я не знала. И это бесило сильнее всего.

Для неё потребуется двойной запас сил, наблюдение каждый час и осторожность в каждом действии.

Я сжала кулаки.

Успех возможен. Даже для тех, кто кажется обречённым.

Но для мальчишки с гангреной нужна операция. И я снова повернулась к Николаю Николаевичу.

Он стоял, опустив плечи, будто заранее чувствовал, что его ждёт. Но глаза у него были честные. Полные усталости, но честные и исполненные силы. Уважаю таких.

Да. Этот человек работал здесь годами. Он видел такое, от чего любой столичный доктор убежал бы с криком. Если кто и сможет резать, стиснув зубы — так это он.

И, решив это, я выдохнула. Сомнения исчезли.

Осталась только задача. И моя клятва выиграть этот дурацкий вызов — любой ценой.

Я выдохнула, будто выбросила из себя последние остатки сомнений. Затем развернулась к лекарям, которые смотрели на меня с насмешкой, с предвкушением моего провала, и отчётливо произнесла:

— Я остаюсь здесь на неделю.

В кабинете повисло удивлённое молчание. Похоже, никто не ожидал, что я скажу это всерьёз. Надеялись, что проблею извинения и сбегу в теплое местечко.

— И раз уж я берусь за лечение, — продолжила ровным голосом, — мне потребуется нормальное ежедневное питание. Для себя и для тех, кто будет помогать. И, разумеется, перечень лекарств, которые господа… несомненно… пожертвуют больнице в достаточном количестве. Не так ли?

Я специально выделила последние слова — чтобы ударило и по кошелям, и по самолюбию.

Лекари переглянулись. Пара молодых сморщила носы, словно я предложила им вымыть полы собственными руками. Но отказаться они не могли — слишком много свидетелей, да и гордость не позволяла выглядеть мелочными.

Высокомерный медленно поднял подбородок, повернулся к коллегам и холодно произнёс:

— Вы всех пациентов запомнили, господа?

Те кивнули, не скрывая презрения.

Он перевёл взгляд на меня:

— Итак, барышня, ждём от вас результатов через неделю. Питание и лекарства будут, не сомневайтесь. Мы люди благородные — не бросаем нищих в беде.

Сказал он это с таким самодовольством, что мне захотелось рассмеяться ему в лицо. Но я лишь спокойно кивнула. Они же, польстив себе и друг другу своими высокопарными словами, довольно улыбнулись и чинно удалились.

Николай Николаевич тяжело выдохнул и посмотрел на меня с укором.

— Зря вы, барышня… — покачал головой, — затеяли этот глупый спор. Просто признайте, что всё это не для вас. Вам не справиться! Я вам как доктор говорю!

У меня внутри вспыхнуло возмущение.

— Как доктор, — отчеканила я, — вы должны были хватиться за любую возможность спасти людей!

Он даже моргнул — будто я дала ему пощёчину.

— А сейчас… — я выпрямилась, собираясь с силами, — лучше расскажите мне, что у вас есть из лекарств.

Ответом мне было очередное изумление человека, не привыкшего к деятельным и решительным аристократам…