Глава 12

Арсеньева и в холщовом фартуке с косынкой умудрялась выглядеть так, будто ее наряд — последний крик столичной моды. Белозерова стала походить на хозяйку перед работой, хоть сейчас к закруткам ставь. Покровская, пожалуй, не изменилась вовсе.

Я попросила Анфису Петровну проводить парней к палате мальчиков и передать Луке Семеновичу, что это его подмога, пусть учит. Унтеру не впервой. А я потом проверю, как научил.

Дам я проинструктировала по пути к палате. Начала с санитарного режима.

— Мне на черной кухне пришлось наводить похожие порядки. — заметила Арсеньева. — Там, правда, была не зараза, а кухарка, которая считала, что одна тряпка годится и для стола, и для пола.

— Ее, часом, не Федорой звали? — не удержалась я.

— Машкой.

Одна порода, видимо. Как-нибудь в другой раз, когда выдастся возможность, надо будет спросить, удалась ли дрессировка.

У самых дверей девичьей спальни нас догнала тощая девчонка с подносом.

— Анфиса Петровна велела Глашке отдать.

А себе-то я попросить забыла, дамы сбили с мысли. Ладно, червячка заморила, остальное потом.

— Дальше не ходи, я сама отдам. — Я забрала у нее поднос.

Девчонка испарилась.

Когда мы вошли, Глашка и две старшие девочки, которые чувствовали себя лучше остальных, встали и поклонились.

— Это тебе, — сказала я, подавая Глашке обед. Или ужин, уже и не разберешь. — Сядь и поешь.

— Я после, барыня.

— Поешь, Глаша, — сказала одна из старших девочек, державшихся на ногах. — Я за малыми присмотрю.

Вымыв руки — надо же, и напоминать не пришлось — Глашка взяла поднос и рухнула на лавку, будто сложилась пополам.

— Спасибо, барыня, — сказала она в пространство.

— Похоже, смена нужна не только вам, — негромко произнесла Белозерова.

Я кивнула. Подробно объяснила как отпаивать детей и дамам и «девкам», которых они привели. Отметила про себя: в палате появились еще три девочки. Хорошо хоть три, а не десяток, при такой скученности. Одна новенькая, вернувшись из-за ширмы, села на кровать. Отпила из кружки.

— Господи помилуй, — начала она загибать пальцы.

Неужто Глаша успела научить? Или у других подглядела? Остальные считали так же старательно.

Покровская перекрестилась.

— Как хорошо вы это придумали, Анна Викторовна. С божьей помощью любое дело лучше спорится, а уж в лечении без нее и вовсе никуда.

— С божьей помощью многое по-другому, — не стала спорить я.

Даже протокол оральной регидратации превращается в питье с молитвой, а про таймер и дозирование благоразумнее будет промолчать. По крайней мере сейчас.

Арсеньева заглянула за ширму.

— Пора выносить. Сколько, говорите, извести сыпать?

— Пару добрых горстей, чтобы верх покрыть полностью. Только не дышите над ней. Едкая.

— Таким манером химическая фабрика сделает на вас состояние, Анна Викторовна, — заметила она.

— Лучше химическая фабрика, чем гробовщик.

— Пожалуй, соглашусь.

Она махнула одной из «девок», и та выставила ведро за окно. Арсеньева высунулась во двор.

— Прохор! Грязь убери, руки помой, чистой воды принеси, да побольше!

— Слушаюсь, барыня, — меланхолично протянул сторож.

Кажется, здесь справятся и без меня. Во всяком случае с уходом и чистотой. Осталось только убедиться, что и детям этого хватит.

Я еще раз осмотрела больных. Хуже не стало никому. У малышки, которую я начинала отпаивать, кожа разгладилась, а когда я поднесла ей ложку, она сама открыла рот, как птенец. Вот и славно.

— Глаша, ты молодец, — сказала я. — Хорошо обо всех заботилась, и питье помогло.

Она опустила руку с ложкой, залилась краской.

— Что вы, барыня. Я просто делала как велено, а девочки мне помогали. И молитва.

— Это порой самое сложное — делать как велено. Девочкам тоже спасибо.

— И Господу, само собой, — вставила Арсеньева.

— Само собой, — согласилась я.

Я оглядела комнату. Все понимают, что от них требуется, все при деле. Значит, идем дальше.

— Кто готов помочь мальчикам? — спросила я. — Старшие почти взрослые и из-за болезни могут быть не в том виде, в котором их обычно показывают дамам.

Арсеньева фыркнула.

— После замужества и родов представления о мужском теле становятся куда менее возвышенными. Я пойду, если нужно.

— Я пойду, — спокойно сказала Покровская. — Жене пастыря подобает думать о помощи, а не о светских приличиях.

— Через окно — справитесь? — на всякий случай спросила я.

Выглядела Евдокия Степановна на сорок с небольшим. Впрочем, и остальные дамы юницами не были. Им лазить в окна должно быть сложнее, чем мне.

Покровская вопросительно посмотрела на меня. Пришлось пояснить про инфекцию, то есть миазмы, которые легко растащить по полу подолом юбки.

Арсеньева, конечно же, промолчать не смогла.

— Оказывается, благотворительность требует не только доброго сердца, но и приличных коленей. Что ж, если об этом узнают в городе, то к спискам моих добродетелей прибавится и ловкость.

Я все-таки прыснула. Неприлично, не вовремя, но удержаться было выше моих сил.

— Если об этом узнают в городе, Елизавета Михайловна, я буду все отрицать.

— Даже мою ловкость? — делано расстроилась она.

— Особенно вашу ловкость. Она опасна для общественного спокойствия.

Я вылезла в окно, протянула руку Покровской, чтобы она могла опереться, но попадья справилась на удивление легко. Только когда мы пошли вдоль дома, негромко заметила:

— Вот отец Павел повеселится, узнав, что на старости лет я начала лазить в окна к незнакомым молодым людям.

А еще он добавит очередную странность в копилочку наблюдений за губернаторшей. Пожалуй, мне надо самой приехать и поговорить. Надо только обдумать — к духовнику за советом или к Павлу Кондратьевичу, в миру Покровскому, с визитом.

Но это позже.

Лука, увидев нас в окно, распахнул створку. Помог влезть мне, потом и Покровской. Поклонился:

— Здравствуйте, матушка Евдокия Степановна.

Еще один поклон — мне.

— И вам, ваше превосходительство, благодарность моя за подмогу.

Я покачала головой.

— Не меня, матушку и других дам благодари.

Лука собрался было снова кланяться, но Покровская жестом остановила его.

— Не о чем тут говорить. Парни справляются?

— Я им обсказал все, как ее превосходительство Анна Викторовна научила. Справляются. — Он поколебался. — Дозвольте во двор выйти, хоть свет белый повидать.

Я покосилась на улицу, где уже опустились сумерки.

— Выходи, конечно. А потом отдохни, ты весь день на ногах. Поесть-то тебе принесли?

Вместо ответа он махнул рукой куда-то в угол, где стояли опустевшие миски.

— Поел, благодарствую. Покурить бы — мочи нет!

— Ступай.

Он ловко выбрался в окно.

В этой палате тоже прибавилось детей. Я шагнула к постели ближайшего новенького. Мальчишка лет восьми сжался, вцепившись в одеяло так, что пальцы побелели.

— Я тебя не обижу, — пообещала я.

Он замотал головой. Кажется, еще немного — и разревется.

— Позвольте мне. — Покровская мягко отодвинула меня в сторону. Склонилась над мальчиком. — Ну что ты, голубчик. Испачкался?

Мальчишка покраснел, на глаза навернулись слезы.

— Бывает. Болезнь стыда не знает, и мы с Анной Викторовной тебе стыда не прибавим, — негромко заговорила она. — Что случилось — то случилось. Сейчас чистое дадим, питья принесем, и станет легче.

Мальчишка перестал мотать головой, но одеяло не отпустил.

Евдокия Степановна выпрямилась.

— Ветошь, чистую воду и чистое белье.

Один из парней бросился выполнять приказание. Покровская снова склонилась над мальчиком. Погладила его по голове.

— Все видали, — продолжала Евдокия Степановна тем же ровным голосом. — И малых детей, и стариков, и больных. Не ты первый, не ты последний. Можно? — тихо спросила она, когда рядом с ней на табуретке появились таз и ветошь.

Он едва заметно кивнул, и только тогда она тронула край одеяла. Чтобы не смущать мальчишку, я занялась пока другими новенькими. Тяжелых, к счастью, не было. Игнат понял, что к чему, и стал отправлять в палату детей по первым же симптомам.

— Анна Викторовна! — окликнула меня Покровская.

Я вернулась к мальчику. Присела рядом.

— Как зовут?

— Петька, — прошептал он.

— Пить можешь? — спросила я, закончив обследование.

Мальчишка замотал головой.

— Снова стошнит.

— А мы аккуратненько, по ложечке. — Я обернулась к Покровской. — Евдокия Степановна, поможете? Не торопясь.

— Поняла, — сказала она. — Петя, слышишь? Будем пить по капельке. Как птенца поят.

— Птенец я, что ли? — еле слышно буркнул он.

— Сейчас — птенец, — серьезно сказала матушка. — Встанешь — снова будешь орлом.

Мальчишка смущенно улыбнулся.

У остальных мальчиков в палате дела обстояли примерно так же. Кому-то стало лучше, кто-то пока без динамики, но никто не затяжелел. Николку держал на коленях один из старших подростков.

— Лука Семенович сказал пока не трогать, сейчас вернется и будет дальше поить, — отчитался он.

Малыш застонал, потянулся к лицу. Парень бережно поймал его руку.

— Мешает ему.

— Мешает, — кивнула я. — Но придется потерпеть.

— И переодеть бы его. — Подросток указал на мокрую рубашонку.

Почки начали работать. Это просто замечательно.

— Евдокия Степановна, можете нам помочь? — позвала я. Забрала малыша из рук парня. — Принеси ему чистое. И ветоши на подгузник.

Ветоши дамы привезли несколько мешков, и как же она была сейчас кстати!

— Что это? — ахнула Покровская, склонившись над Николкой.

— Это трубочка для питья. Он слишком слаб, чтобы пить сам: если лить в рот, захлебнется или снова вырвет. Как теленка из рожка поят, когда сам не берет, только здесь не рожок, а трубочка — прямо в желудок, — объяснила я. — Трогать ее нельзя. Даже если очнется и начнет сердиться. Только когда сам пить сможет, тогда уберем.

— Поняла, Анна Викторовна, — сказала она. — Хорошо, что вас Господь надоумил, как помочь.

Господь надоумил. Пожалуй, так и буду всем говорить.

Лука вернулся, принял смену у малыша.

— Ехали бы вы домой, матушка, — сказал он мне. — Его превосходительство-то, поди, беспокоится. Уехала супруга сирот проверить и пропала. Да и лица на вас уже нет.

— В самом деле, Анна Викторовна, — подхватила Покровская. — Рук у нас теперь хватает. Мальчики вон, которым полегче, молодцы, помогают. Распределим работу так, чтобы к утру никто с ног не валился. Вы сегодня свое дело сделали, теперь дайте другим поработать.

Я не стала спорить. Только девочек еще раз проведаю.

Первой, кого я увидела, заглянув в окно, была Глаша. Она свернулась клубочком на лавке, положив ладони под щеку, и мирно спала. Кто-то укрыл ее старой шалью, и от этой картины у меня защипало в носу.

Арсеньева заметила меня в окне. Распахнула створку.

— Анна Викторовна, помните, что я говорила про мертвых благотворительниц? Немедленно домой, а то я не поленюсь нажаловаться Андрею Кирилловичу.

— А я подтвержу, что вы вознамерились уморить себя работой! — поддакнула Белозерова.

Пришлось уйти.

Переодевшись в чистое, я вышла во двор. Вдохнула морозный воздух.

— Федор, домой. И гони. К ужину надо успеть.

— Что есть мочи?

— Только так, чтобы живыми доехали.

— Обижаете, барыня, — покачал он головой.

И погнал. Что есть мочи.