Глава 14

Я думала, что мы останемся в приемной — там, куда к губернатору приходили с деловыми разговорами или с прошениями, когда он работал из дома, а не в присутствии. Но мы прошли ее, и Андрей распахнул передо мной дверь кабинета.

Святая святых, в которой прежней Анне бывать не доводилось.

Наверное, стоило гордиться оказанной мне честью: меня не низвели до положения просителя или докладчика, оставив в приемной. С другой стороны, это означало, что разговор будет долгим и, возможно, неприятным, причем муж хочет, чтобы нас не прерывали. Внутри что-то съежилось, но я лишь чуть склонила голову — обычная благодарность мужчине за то, что придержал дверь, — и вошла внутрь. Остановилась, оглядываясь и дожидаясь, пока мне предложат сесть. А не предложат — сама сяду, в конце концов, не на ковер к ректору меня вызвали.

Кабинет оказался копией хозяина. Такой же породистый и такой же сдержанный. Дорогой стол темного дерева с затянутой зеленым сукном столешницей. На столе бумаги — много, но разобранные на идеальные стопки: входящие, в работе, подписанные и готовые к отправке. Рядом — чернильница, песочница, нож для писем, несколько перьев, аккуратно очиненные карандаши и линейка.

Кресло с обтянутыми кожей подлокотниками у окна. Один выглядел чуть более потертым — будто сидевший в нем привык облокачиваться направо, читая или размышляя.

Книжные полки: пятнадцать томов свода законов Российской империи, инженерные руководства, многие — на немецком и английском. Подшивки газет и журналов.

Карта губернии на стене, рядом, поменьше — план Светлоярска. Я нашла взглядом Сенную площадь, где находилась главная чаша водоразбора. Отсюда по трубам вода расходилась в другие чаши.

Все на месте. Все для дела. Ничего личного — ни забытого письма, ни засушенного цветка. Впрочем, Андрей вряд ли был из тех, кто хранит между страницами томика стихов засушенный цветок от возлюбленной.

Скорее он сам высушит кого угодно канцелярским слогом.

Степан — телепат он, что ли? — внес в кабинет канделябр на шесть свечей, поставил у стола. Андрей указал мне на кресло у окна. Сам садиться не стал, замер посреди комнаты.

— Сегодня днем у меня был Ширяев. Он недоволен, — сказал он.

Я прикусила язык, чтобы не спросить, во сколько дворов Ширяев развозит воду и как часто моет бочку. Впрочем, я понимала Андрея. Это для меня риск эпидемии кишечного вируса, одного из тех, что в совокупности даже в двадцать первом веке убивают по полмиллиона детей за год, висел над городом дамокловым мечом. Для губернатора был важен оскорбленный купец, которого сперва заставили работать за три четверти обычной цены, а потом публично продемонстрировали, что продукцию конкурентки в губернаторском доме принимают благосклонно. Приглашения прочли и забыли. Карне де баль от Лерхен висели на запястьях доброй трети дам на этом балу.

Да, я не подумала об этом, принимая подарок — как не подумал и Андрей, иначе вмешался бы сразу же. И это «не подумал» сейчас должно было мне аукнуться.

Но как же не вовремя!

— Андрей, я не буду уходить от разговора о Ширяеве и выслушаю все, что ты захочешь мне высказать. Однако с ним до утра не случится ничего нового. Тем более ничего не случится за полчаса, которые я прошу тебя уделить разговору о приюте и болезни.

Андрей помолчал секунду. Другую. За окном гулко бахнулась оземь сосулька. Я подпрыгнула. Андрей не шевельнулся.

— Ширяев действительно не исчезнет до утра. — Он перевел на меня ледяной взгляд. — Как не исчезнет и тот факт, что за один день ты успела дать повод для жалобы купцу, для недоумения гостю и для беспокойства двум учреждениям.

Вообще-то повод для жалобы купцу я дала позавчера, а не сегодня, но, пожалуй, не стоило спорить о деталях. По крайней мере этого дела.

— Чего ты еще хочешь сверх того, что уже получила?

«Получила». Как мило. Будто я выпросила себе бриллиантовое колье, а не право выносить детские горшки под присмотром врачебной управы.

— Для себя — ничего. Для приюта — признания, что он не висит сферическим в вакууме.

Андрей завис так явно, что мне захотелось помахать ладонью у него перед глазами.

— Что именно, — медленно спросил он, — по-твоему, делает в вакууме сиротский приют? И почему сферический?

М-да, сколько раз я напоминала себе что стоит следить за речью, и все равно то и дело прокалываюсь.

— Я имела в виду— отдельно от всего остального, — сказала я. — Как будто к нему ничего не приходит и от него ничего не уходит.

— Поясни.

— Извне приходят люди, продукты и вода. Наружу выходят нечистоты. Белье, которое стирают в воде, и она потом стекает на снег и дальше — в подземные воды, в Волгу. Волга пока подо льдом. Но есть водопровод, в который может попасть зараза. И есть водовозы с их бочками, которые, как я подозреваю, моют реже, чем церковные колокола.

— Ты уже говоришь не о приюте, — прищурился Андрей.

— Я говорю о том, чем приют связан с городом. Прачка вынесет белье. Водовоз привезет воду. Девка сбегает за продуктами. Дядька вынесет ведра. Каждый из них потом пойдет дальше — в другой двор, к другой бочке, к другой кухне.

— Связан — не значит опасен.

— Если болезнь выходит из человека с рвотой и поносом, то миазмы, тлетворная материя, вирус — как ни называй — не остается только вокруг больных, а переносится на все, что потом стирают, выливают, моют и берут руками.

Андрей шагнул к плану Светлоярска.

— Главная чаша водоразбора. Городские чаши. — Он смотрел на план, как будто хотел выучить его наизусть. — Потом водовозы. Потом дворы. — Он покачал головой и развернулся ко мне. — Интересное расширение миазматической теории. И слишком длинная цепь предположений. Больные дети, прачка, белье, грязная вода, бочки, город. По такой цепи можно доказать что угодно, особенно если начать с испуга.

— А я и не собираюсь пугать тебя грязным бельем. — Я встала с кресла и шагнула ближе к нему. — Его стирать нужно. Грязную бочку водовоза — чистить. Как и чаши водоразбора, и трубы. Водопровод, который сделал твой предшественник, отличная штука, но и его нужно содержать в чистоте.

— Не мой предшественник, — поправил меня Андрей. — Водопровод провел на собственные деньги младший полицмейстер Гришин. Мой предшественник присвоил себе чужую заслугу. Но мы сейчас не об этом. Ты говоришь как дама, увидевшая несчастье и уже готовая спасать весь город. А мне нужны факты, а не поводы для волнений.

Значит, меня повысили от истерички до дамы с приступом благотворительного спасательства.

— Хорошо. Вот тебе факты.

Я тоже обернулась к плану, как будто собиралась рисовать там стрелки «первая колонна марширует», «вторая колонна марширует»…

— Прачка приюта знакома с нашей кухонной девкой. У той мать в богадельне, которую приютская прачка тоже обстирывает. — пока я отпаивала детей хватило времени для разговоров и расспросов. — Две недели назад почти вся наша дворня только и успевала, что поворачиваться к поганому ведру то задом, то передом. Что происходит в приюте сейчас, наверняка доложил Колычев. В богадельне я не была, и, по словам прачки, там не свалилась разом треть, как в приюте, но старики болеют. И за эти две недели трое отошли в мир иной. Не факт, что все от заразы — просто ослабленному человеку много не надо.

Андрей зачем-то взял указку, лежавшую у карты. Положил на место. Чересчур аккуратно положил.

— Богадельня. Приют. Наш дом. Одинаковые признаки.

Я кивнула.

— Тебе следовало сказать об этом сразу.

Ага, прямо за столом и начать: ваше превосходительство, у меня есть готовая схема распространения кишечного поветрия через бабу с бельем. Впрочем, только ли с бельем?

— Больные дети в приюте — факт. Что зараза туда занесена — факт. Что белье, нечистоты и вода после стирки больных считаются опасными — не моя выдумка. Это известные холерные меры: не смешивать грязное белье и нечистоты больных с прочими.

— В приюте не холера.

— Не обязательно нужна холера, чтобы убить маленького ребенка, и не только в приюте.

Андрей стиснул зубы. Я мысленно отвесила себе подзатыльник. Молодец, Анна Викторовна. Сколько раз ты еще прицельно пнешь его каблуком в свежую рану?

— Если же говорить о гипотезах и цепях… Как ты понимаешь, болезнь не может ограничиться нашим домом, богадельней и приютом. Завтра водовоз заедет в чей-то двор. Поставит ведро на землю, куда недавно сливали воду после стирки белья больных. Потом макнет это ведро в бочку. Потом поедет с этой бочкой во двор к Корсакову. Или во двор к Строганову — у него маленькая дочь, если ты помнишь. А после окунет это ведро в чашу водоразбора.

— Ты предлагаешь мне приставить к каждому водовозу квартального надзирателя?

Кажется, вопрос о квартальных надзирателях был для нас обоих спасением: он возвращал разговор от мертвых детей к устройству города.

— Нет. Я предлагаю сделать город чище. Воду для приюта, богадельни, училищ и казенных заведений кипятить. Бочки для воды — и в заведениях, и у водовозов — промыть как следует и ошпарить. Водовозам сколотить крышки для своих бочек и держать их закрытыми. Запретить водовозам ставить на землю свои ведра и запретить черпать из их бочки ведрами покупателей. Белье больных стирать отдельно. Грязную воду после стирки белья больных не выплескивать на улицы или в реку.

Андрей снова надолго замолчал. Потом шагнул к книжному шкафу и безошибочно вынул из него тонкую книгу в зеленом переплете. Раскрыл так, будто уже знал, что искать.

— «Составленное по сему способу курение действует к уничтожению заразительных испарений или миазмов в воздухе…» — прочитал он, едва заметно выделив голосом слово «миазмы». Мол, вот есть же почтенная теория, Анна Викторовна, не надо протаскивать новую ересь про зараженную воду. — «…и предохранению вещей от заразы».

Вещей от заразы. Оказывается, все уже было. И не надо объяснять про бактерии, вирусы, фекально-оральный путь, за что меня здесь в лучшем случае сочли бы нервной фантазеркой. Но «предохранение вещей от заразы» уже существовало на бумаге, в зеленом переплете, на полке губернаторского кабинета. А бумага во всех мирах иногда значила больше здравого смысла.

Андрей сообщил состав «курения»: соль, селитра, плеснуть серной кислотой, чтобы начали выделяться желто-зеленые пары.

Газообразного хлора, нитрозилхлорида и прочей едкой гадости. Но простерилизует, спору нет.

Андрей продолжал читать. На словах «поставить в ногах близ постели страждущего холерою» у меня дернулся глаз. Близ постели. Конечно. Давайте еще ребенку под нос поставим, чтобы наверняка не ушел от прогресса живым.

Андрей перевернул страницу.

— «Сие курение совершенно очищает воздух и вещи от заразы». — Он повернулся ко мне. — Бочки водовозов. Если велеть сделать немедля, к утру, когда они начнут работать, очистятся.

И мы получим хорошо простерилизованную органическую слизь с соединениями хлора.

— От миазмов, но не от грязи. Хлорное курение не выскоблит слизь со стенок и не вымоет осадок со дна. Бочки все равно придется мыть и ошпаривать. Иначе мы получим бочку, в которой грязь благочестиво окурили, а потом повезли людям питье. — сказала я.

«Бочка, в которой грязь благочестиво окурили», Андрею явно не понравилась. Как инженер он, кажется, не верил в чудеса, даже если чудо рекомендовалось профессором.

— Потом снова ополоснуть, — добавил он.

И только сейчас до меня дошло. Он уже не спорил, разносится ли зараза и опасны ли бочки. Он думал, как сделать меры исполнимыми. Светлая память тебе, Матвей Яковлевич Мудров, умерший от той же заразы, от которой предостерегал других. Если бы не твоя книга — сумела бы я вытащить губернатора из спора о моих догадках и привести к разговору о мерах?

— Ты способна посидеть молча четверть часа? — спросил Андрей. — Мне нужно написать несколько распоряжений. Но я бы не хотел, чтобы ты решила, будто я забыл о Ширяеве.

Ради распоряжений о чистоте воды я была способна изображать предмет мебели в хорошем состоянии куда больше чем четверть часа.

— Способна, — кивнула я.

— Прекрасно.

Он сел за стол, придвинул к себе чистый лист и открыл чернильницу. Хмыкнул.

— У кого-то благодаря тебе будет нервный вечер и бессонная ночь.

Я сложила руки на коленях и приготовилась молчать с максимальной пользой для общества.