Глава 36

Дверь гостиной открылась, и лакей доложил:

— Марья Петровна Ладынина с дочерью.

Фамилия казалась знакомой, но дальше память не двинулась. На масленичном балу мимо меня прошли две сотни человек, и если бы каждый из них оставил в памяти хоть какой-нибудь след, моя голова сейчас напоминала бы Невский проспект в час пик. Ладынина, очевидно, меня помнила — еще бы она не помнила. Я ее — нет. В моем положении неловкость нужно было скрывать радушной улыбкой.

Которую я старательно изобразила.

Вранов коротко поклонился Ладыниной, как и остальные мужчины. Она ответила поклоном, чуть более глубоким, чем следовало бы. Словно благодаря за что-то. Интересно… Впрочем, нет, не очень.

С тех пор, как генерал поселился под нашей крышей, маменьки с незамужними дочерями осаждали губернаторские обеды с упорством, достойным атакующей артиллерии. Молодой, при чинах, с полным комплектом конечностей — по меркам брачного рынка Вранов выглядел единорогом. То, что единорог был проездом и задерживался в Светлоярске лишь по делам службы, маменек не останавливало. Скорее подстегивало: товар редкий, долго на витрине не простоит.

По большому счету, я не могла винить Ладынину в желании хорошо пристроить дочь. Платье на женщине было добротное, но не новое, и внимательный взгляд замечал, что как минимум один раз его перелицевали. И, если ее дочь была воспитана так же, как прежняя Анна, замужество для нее было единственным способом обрести хотя бы подобие самостоятельности, а не пойти в приживалки после смерти матери.

Дочь — высокая, тонкая, бледная — вошла за матерью так, будто появление в чужих гостиных она репетировала множество раз. Реверанс, ресницы, сложенные руки. Ни одного лишнего движения. Идеальная презентация. Варвара Федоровна рядом с ней выглядела как рабочий документ после трех правок, двух скандалов и ночного озарения. Зато по нему хотя бы было понятно, что он существует не для того, чтобы украшать папку.

Вранов сказал Елизавете Павловне что-то негромкое. Она подняла глаза — быстро, на одно мгновение — и ответила так тихо, что я не расслышала. Что-то в этом обмене репликами не походило на первый разговор.

Варвара поправила манжету. Манжета была в полном порядке.

Градский стоял чуть поодаль. Лицо у поручика казалось безупречно нейтральным — так выглядят подчиненные, которым недавно объяснили что-то, с чем они совершенно не согласны, но возражать не собираются.

Я покосилась на Арсеньеву. Елизавета Михайловна откинулась в кресле и рассматривала вошедших с выражением кошки, перед которой поставили не одно, а два блюдца с молоком.

— Как мило, что вы смогли приехать, Марья Петровна, — сказала я тоном гостеприимной хозяйки, которому научилась за время, проведенное в этом мире. — Мы как раз ждем, когда нас позовут к столу. — Я повернулась к Лерхен. — Разумеется, приглашение распространяется и на вас, Варвара Федоровна.

— Благодарим за приглашение, Анна Викторовна. — Голос у Ладыниной был теплым и совершенно непроницаемым. — Лиза давно хотела засвидетельствовать вам свое почтение.

Елизавета Павловна склонила голову. Молча. Кротко. Не поднимая ресниц.

Дверь открылась, и лакей объявил, что обед подан.

Вранов встал первым. Мимоходом посмотрел на Градского — коротко, почти незаметно. Взгляд был говорящим: «Поручик, вам, кажется, пора». Градский его прочел. И остался.

Остался он, само собой, по причинам совершенно невинным. На губернаторские обеды, если они не были званые, мог явиться кто угодно — собственно, именно поэтому маменьки с дочерями и осаждали нашу столовую с таким постоянством. Поручик был расквартирован при генерале, жил под нашей крышей и имел полное право пообедать вместе со всеми. Придраться было решительно не к чему.

Кроме того, что пять минут назад он собирался уходить. И передумал ровно в тот момент, когда Варвара Федоровна приняла мое приглашение остаться.

Вранов предложил руку Елизавете Павловне. Ладынина-мать пошла следом сама, и на ее лице не дрогнула ни одна черта — но спина стала чуть прямее, как у человека, который услышал хорошую новость и старается не показать, насколько она хороша. Андрей подал руку мне. Градский оказался рядом с Варварой — совершенно случайно, разумеется.

Арсеньева сдвинулась с места последней и, судя по ее лицу, находила расклад восхитительным.

За обеденным столом хозяева сидели на разных концах стола — я никак не могла привыкнуть к тому, что, если бы мне вздумалось передать мужу солонку, пришлось бы отправлять ее с лакеем. Как полагается по этикету, рядом с хозяйкой устроились два самых высокопоставленных мужчины. В этот раз выбор был невелик: Вранов сел справа от меня, Градский — слева. Поручик расправлял салфетку с видом человека, в упор не замечающего молний из глаз начальства. Судя по всему, он твердо намеревался оставаться до конца обеда. Или по крайней мере пока Варвара Федоровна не покинет столовую.

Рядом с Врановым села Белозерова. Елизавета Павловна оказалась по ее правую руку — достаточно близко, чтобы генерал при желании мог обратиться к ней через соседку, но недостаточно близко, чтобы это выглядело как особое внимание. Марья Петровна обвела стол глазами прежде, чем сесть напротив дочери — будто оценивала диспозицию. Судя по всему, сочла ее не блестящей, но пригодной для осады. В брачных военных действиях, как я начинала понимать, даже сопровождение к столу могло считаться успехом.

Варвару этикет развел и с Градским, и с Врановым. Случайность была настолько приличной, что к ней невозможно было придраться. Кажется, оба мужчины тоже это понимали: Вранов стал чуть неподвижнее, а Градский слишком тщательно занялся своей салфеткой.

Андрей на противоположном конце стола оказался между Арсеньевой и Покровской. Я посмотрела на него с сочувствием. Между нравственным законом и светским ядом даже губернатор выглядел не хозяином губернии, а человеком, которого этикет посадил за стол в воспитательных целях.

Первой подали грибную похлебку. Постную, с перловкой и кореньями, но такую густую, словно Тихон решил в очередной раз показать всем, что постный стол не обязан быть аскетичным. За похлебкой последовала рыба. К рыбе подали хрен — свежий, злой, пробирающий до слез. Рядом встали горчица, кислый соус, соленые грибы, квашеная капуста и моченая брусника — все, что щипало, жгло и обещало добраться до самой души быстрее любой проповеди.

Справа от меня Вранов увлеченно добавлял хрен к рыбе. Человек, десять лет прослуживший на Кавказе, наверняка встречал вещи пострашнее корня, натертого доброй поварской рукой. Слева Градский взял соус, покосился туда, где сидела Варвара Федоровна, и снова не слишком убедительно сделал вид, будто весь его интерес сосредоточен исключительно на рыбе.

Андрей держался с обычным безупречным спокойствием. Арсеньева выглядела так, будто даже хрен мог стать поводом для светской сплетни. Покровская, напротив, одним своим присутствием напоминала, что пост — не только про то, что кладут в рот, но и про то, что из него выпускают.

Впрочем, судя по выражению лица Арсеньевой, ее это не смущало.

— Скоро начнется распутица, и письма снова пойдут с задержкой, — сказала старшая Ладынина, обращаясь ко всему столу разом.

— В это время года почта всегда испытывает наше терпение, — согласилась Белозерова.

— Особенно терпение матерей.

Я покосилась на Вранова. Заход был тонким: не «обратите внимание на мою дочь», а «вот девица, которая умеет ждать военного».

— Я передал ваше письмо с надежной оказией, Марья Петровна, — сказал Вранов. — Но скорого ответа обещать не стану. Кавказская почта и без распутицы бывает непредсказуема.

Значит, тот чуть более глубокий поклон в гостиной мне не привиделся. Похоже, обеим Ладыниным было за что благодарить генерала.

— Мы очень вам обязаны, ваше превосходительство, — сказала Марья Петровна.

— Пока не за что благодарить. Письмо еще должно дойти.

— Лиза очень тревожится за брата. — Марья Петровна вышла на охоту не с кружевным сачком, а с дальнобойным орудием. — Они с детства были очень дружны.

На лице Андрея промелькнуло что-то, что я не успела разобрать. Елизавета Павловна, до сих пор безупречно молчавшая, подняла глаза. Впервые со времени ее появления движение не было выученным.

— Он всегда пишет, что здоров. — В ее негромком голосе послышалась искренняя тревога. — Даже когда болел после ранения. Мы узнали только потом.

Мгновение передо мной сидела не фарфоровая барышня, выставленная в нужном свете, а сестра, которая боится за брата и ничего не может сделать, кроме как ждать письма.

— С Кавказа часто пишут короче, чем следовало бы, — сказал Вранов мягче обычного. — Мужчины быстро учатся выделять главное: жив, здоров, служу. Остальное становится или неважным, или лишним, особенно если письмо идет матери или сестре.

Елизавета Павловна слушала, не опуская глаз. Марья Петровна не вмешивалась.

— Сейчас там спокойнее, чем говорят в гостиных, — продолжил Вранов. — Если ваш брат писал, что здоров, у вас есть основания ему верить.

— Не всякая задержка означает беду, — заученно повторила Елизавета Павловна.

— Не всякая, — подтвердил Вранов. — Это стоит помнить.

— Спасибо, ваше превосходительство.

Она снова опустила ресницы.

Марья Петровна, как мудрая мать, дожимать не стала. Ход сделан, фигура встала на нужную клетку. Генерал ответил не формально, а всерьез, по-человечески. Я почти зауважала ее.

За столом снова заговорили о дорогах, весне и о том, как трудно бывает дождаться письма, когда то размывает тракт, то ломается мост, то у ямщика внезапно обнаруживается философский взгляд на срочность. Белозерова рассказала о каком-то письме, шедшем из Симбирска почти месяц. Покровская заметила, что ожидание иногда учит смирению лучше проповеди. Арсеньева, разумеется, выразила сомнение, что почта вообще способна кого-либо чему-либо научить, кроме недоверия ко всему человечеству.

Варвара Федоровна молчала, будто человек, оказавшийся в ненужном месте в ненужное время. Наверное, в последние дни вокруг нее было слишком много людей, бумаг и чужих решений. Больной отец, дядя, типография и ее работники, заказы, опека. Теперь еще губернаторский обед с Арсеньевой, которую Господь, вероятно, создал в порыве особенного педагогического вдохновения.

Вранов тоже молчал больше, чем говорил. Внимательно слушал, подавал реплики, когда это уместно, и слишком старательно не смотрел на Варвару. Именно поэтому я была уверена, что он ее видит.

Градский же такой выдержкой не обладал. Он держался прилично, но слишком часто оказывался готов пододвинуть соус. Все это делалось безукоризненно, с той самой адъютантской учтивостью, к которой невозможно придраться. Кроме того, что она все время случалась в окрестностях Варвары Федоровны.

Вранов наконец отложил вилку.

— Признаюсь, Анна Викторовна, — сказал он, повернувшись ко мне, — такой рыбы мне давно не подавали. В столичных ресторациях чаще заботятся о названии блюда, чем о его вкусе.

Варвара Федоровна оживилась.

— Анна Викторовна, простите за странную просьбу. Не сохранилось ли у вас случайно каких-нибудь столичных ресторанных меню? Мне хотелось бы посмотреть, как они сделаны.

За столом стало тихо.

Варвара быстро добавила:

— Для работы.

Недостаточно быстро.