Глава 45
Ночь.
Она пришла и угомонила дом. Замолчали псы, запертые на псарне. Улеглись люди. Угасли огни… стало тихо.
Невероятно тихо.
Тишина эта была всеобъемлющей. Она скрадывала не только скрипы и сипы старого дома, но и звук моего дыхания. Будто ватой обернули.
Ненормально.
Страшно.
И страх колотится, он поселился где-то под сердцем, ощерился иглами, грозя разодрать его, такое никчемное. Беги-беги-беги…
Спасайся, глупая женщина.
Или и вправду решила, будто у тебя получится?
Мой страх отражался в темных глазах Араши. И бледное ее лицо было подобно луне, поселившейся в пруду. Оно кривилось, и шло рябью, угрожая превратиться в нечто вовсе отвратительное.
…а ты уверена, что этой женщине можно доверять?
Что, если она, собственной рукой, лишит меня жизни? Это ведь просто…
…нет.
Не со зла, отнюдь. Ей ведь тоже что-то видится.
Что-то слышится.
И как знать, в какое чудовище я обращусь в ее глазах?
— Спокойно, — мой шепот рвется, тонет в вязкой тишине. И Араши вздрагивает. Она пытается отползти от меня, а комнату наполняет утробное рычание.
Здесь много крови.
Так сказал призрак.
И много смерти. И еще боли. Я ведь чувствую… они зовут меня, души, запертые в этом месте, которое больше не являлось моим домом.
— Не слушай, — я постаралась и голос мой прорвал пелену тьмы. — Это все лишь кажется… ты способна увидеть правду.
Она вздыхает.
Так резко.
А комната наполняется дымом… и значит, пора. Я толкаю дверь, не удивляясь, что она заперта… и кричу, только крик мой умирает.
— Помогите…
Дым горький.
Черный.
От него кругом идет голова, а пес мой рычит, мечется… я не способна пройти сквозь дверь, я не призрак, а дверь эту определенно подперли изнутри. Остается окно… и меня ждут?
Или…
Окно падает, и в комнату пробирается человек, он двигается как-то слишком уж быстро, словно и не человек, а…
…чудовище.
Света луны хватает, чтобы разглядеть кривую харю и рот, полный острых мелких зубов. Араши моргает… и пробуждается. Не знаю, срабатывает ли страх, или же воинская выучка, вбитая ее отцом, но взмывают клинки, на сей раз не учебные, деревянные, опускаясь одновременно.
Катится по полу голова, а тело вываливается из окна, но место мертвеца занимает другой человек.
…не человек.
И у демонов-ону бывают семьи. Кто-то кричит, но не я…
…кто-то ругается и так грязно, что я зажимаю уши руками. Но визгливый тонкий голос пробирается в самую макушку. Он обещает мне все кары, он…
…взмах.
И кровь.
Черная, густая… пахнет болотом. А демон, и лишившись головы, пытается пролезть в комнату. Порхают клинки. А дым становится густым. Я кашляю. Я задыхаюсь. Я готова упасть… и надо выбираться.
— Взять, — говорю я псу. И тот бросается наружу.
Вопли.
Крики.
Рык, от которого кровь стынет в жилах. Безумный взгляд Араши… клинки окружают ее серебряным коконом и это, пожалуй, красиво, но и смертельно.
— Надо уходить, — я кричу из последних сил и крик оборачивается кашлем, но оно того стоит: меня слышат. Араши первой выскальзывает в окно. Одно движение, словно она полжизни занималась тем, что пробиралась в чужие окна… а у меня не получается.
Кимоно неудобно.
Оно сковывает движения и делает меня легкой целью. И кажется, кто-то понимает это. Чьи-то когти впиваются в спину. И мне больно. Я дергаюсь, пытаясь стряхнуть чужака, но вместо этого срываюсь и падаю.
На спину.
Дух выбивает. На мгновенье я теряю саму способность дышать, а когда обретаю, не могу сдержать стона. Больно… боль пронизывает иглами и отнюдь не призрачными. Тело мое готово рассыпаться, но… потом себя пожалею. Я заставляю себя перевернуться на живот.
Встать.
Шарю рукой… смахиваю что-то влажное и… перья.
Кровь.
Дым.
Огонь гложет край дома… не пожалела, надо же… а он ей нравился. Или это было раньше, еще когда моя мать не стала чудовищем? Огонь взобрался по стене. Он уже слизал бумажные окна, и крышу успел куснуть, пересчитал черепицу, часть смахнул рыжим крылом.
Искры.
Дым.
Дым наполнял двор, лишая возможности видеть. Разъедал глаза. Забивался в глотку. Я закашлялась, и ушибленные ребра тотчас напомнили о себе.
Выбираться…
…к воротам.
…их должны были открыть и…
Толчок в спину опрокинул на землю. Я растянулась, ссадив о камень щеку. Смех.
И тяжелая ступня, придавившая к земле. Я пытаюсь пошевелиться, но тот, кто меня держит, не даст встать. Почему не убивает?
Игра.
Демоны любят играть с живыми…
…он позволяет мне вдохнуть и вновь давит, заставляя ребра трещать. Еще немного и они хрустнут. Или позвоночник не выдержит. А когтистая лапа впивается в волосы. Тянет, заставляя выгибаться. Глупая-глупая девочка. Неужели и вправду думала, что у тебя выйдет?
Воняет гнилью.
И рык…
…переходит в вой, а рука отпускает волосы, правда, лишив меня пары прядей, зацепившихся за когти. Но это малая цена. Тяжесть исчезает, а я получаю возможность встать на четвереньки.
И уползти.
Обернуться.
Исиго стряхивает с клинка желтую кровь, которая шипит и плавит камни. А тварь, рассеченная на двое, стремится срастить половины. Она столь уродлива, что я с трудом сдерживаю рвотные позывы.
Шкура оплавлена и покрыта струпьями.
Из них сочится гной.
Он стекает в складки кожи, разъедая их до мяса. Кривобока. Горбата. Она отдаленно напоминает человека, вот только с гротескно вытянутыми руками, на которых блестят чернотой глаза. Голова утоплена в плечи. И есть лишь рот.
И глаз.
И… руки шарят, но исиго двумя взмахами клинка рассекает их.
— Беги, — кричит он, и голос его звучит набатом. — Ну же…
Бегу.
И спотыкаюсь. Растягиваюсь в пыли прямо у ног одноглазого чудовища. Голое брюхо его колышется, то и дело распахиваясь расщелиной гнилого рта, а глаз, выросший в пупке, роняет круглые алые слезы. Ноги чудища топают.
Короткие руки шарят в воздухе, пытаясь ухватить меня, и горсть песка — мое единственное оружие, от которого тварь не успевает увернуться. Она кривится и разражается тонким визгливым плачем, а я ползу…
…к воротам.
Я к ним доползла.
Почти.
Так мне сказали много позже, когда вытащив из пыли и грязи, сунули в руки тьеринга. И Урлак, покачав головой, произнес:
— Женщина, почему ты не можешь вести себя тихо?
А я расплакалась.
И вцепилась в него… и выглядела в этот момент, наверняка, жалко, но мне было плевать. Я икала и размазывала слезы пополам с соплями по лицу, и держалась за руку единственного человека, которому могла верить. И…
— Бестолковая, — почти нежно сказал Урлак и, набросив на плечи горячую свою куртку, завернул в нее, а после передал Бьорну, который ворчанием подтвердил, что именно думает. И…
…эта ночь длилась так долго.
Я встречала рассвет, сидя на повозке, охраняемой сразу шестью стражниками, не способная отделаться от мысли, что они не столько берегут меня, сколько следят, чтобы не сбежала.
Урлак ушел.
Куртка осталась.
И пес под рукой тихо повизгивал. Ему явно хотелось туда, где над забором поднималось пламя… сомневаюсь, что матушка планировала сжечь свой дом дотла, но…
…все пошло иначе.
И я заплакала опять, а девочка-оннасю ладошками вытирала слезы. И зеленые глаза ее тускло светились во тьме… люди-чудовища… боги… кто бы знал, как я устала от всего этого. В какой-то момент я, кажется, уснула, хотя это было невозможно, и оказалась на уже знакомом берегу.
— Я жду тебя, — сказали мне, бросая камень в воду. И тот не пошел ко дну, но остался лежать на поверхности ее, медленно теряя цвет. В конце концов, он сделался белым, как кость.
— Я купила тебе погребальное кимоно… красивое… я принесу рисовых лепешек и еще сладостей. Ты любишь сладости?
Она что-то ответила, но это было неважно.
Мы сидели и бросали камни в море, а те не тонули, и это казалось правильным.
— Тебе пора, — сказала девочка-демон, — живым здесь нельзя оставаться надолго.
А я хотела ответить, что устала быть живой, когда мир изменился и я очутилась в храме. Здесь тоже было спокойно, но это спокойствие являлось иным, оно было наполнено жизнью и музыкой.
Гармонично.
Равновесно.
И пахло надеждой.
…разве я и вправду желаю закончить свой путь?
Я — нет?
А вот Иоко…
…она устала быть там, в мире яви, и пусть связь ее с телом ослабла, да и сама душа давно ушла дорогой мертвых, но что-то осталось.
Память?
Она дарит мне ее.
…из стены шагнула девушка, чье лицо мне было так хорошо знакомо. Разве что смерть стерла страх и неуверенность. Забрала морщинки в уголках глаз. И ту нервическую вечно виноватую улыбку, от которой у меня пока не выходит избавиться.
Иоко смотрела спокойно.
И с миром.
Она не сердится на меня за то, что я заняла ее тело. Она… она бы не справилась. И здесь, в месте, где пересекаются пути живых и мертвых, ей легко говорить.
Цветок вишни на ее руках — это дар.
Памяти.
И я беру его.
Спасибо.
За шанс, за… за все…
…и она благодарна, ведь я приняла не только ее имя, но и долги, которые мешали отправиться предначертанной дорогой. Но теперь она спокойна за всех…
Поцелуй в щеку.
Холодное касание губ… и храм качается. Не храм — повозка, колеса которой скрежещут и подпрыгивают на камнях. А я лежу, будто в колыбели, завернутая в одеяла, укрытая заботливо. И девочка-оннасю дремлет в ногах…
Солнце.
День.
Новый. Я жива и… и получилось? Я улыбаюсь солнцу, жмурясь, и от света слезы текут из глаз. Ничего… если я правильно поняла, Иоко ушла окончательно. А я плакать не умею.
Или…
Я улыбнулась солнцу.
Жизнь продолжается, а значит… значит, все у нас будет хорошо.
— Женщина, когда ты ворчишь, становишься старой и некрасивой, — Урлак нес меня легко, будто и вправду была я невесома. — Не ерзай…
— Я не ерзаю и не ворчу.
— Но споришь.
— Спорю, — согласилась я, пытаясь вывернуться и посмотреть, что делается за широкой его спиной. — И буду спорить, так что привыкай…
Горячая вода.
Травы.
И обожженные руки. Боль возвращается постепенно. Сперва напоминают о себе ребра, и дыхание мое сбивается. Я сдерживаю стон, однако Урлака не обмануть. Он замирает, потом встряхивает головой и ворчит:
— Надеюсь, оно того стоило…
…спустя час я оказываюсь в постели, укутанная меховым одеялом по самые уши. Повязка туго стягивает грудь, и дышать получается с трудом, но с лекарями не спорят. Господин Нерако недоволен.
И не тем, что его на рассвете выдернули из постели.
Нет.
Как может женщина вести себя настолько безответственно?
…не знаю.
Пузырь со льдом на голове.
Грелка в ногах.
Корка вонючей мази, покрывавшая лицо. И ощущение, что запах ее, отнюдь не травяной, проникает в кожу. Мне становится жарко.
И холодно.
…и я проваливаюсь в сон.
Выбираюсь лишь затем, чтобы выпить горькое зелье…
— Она еще не способна говорить… — голос Урлака гремит, что водопад горы Тэндзю. И грохот этот меня не пугает. Камни? Вода… пускай. Вода тоже бывает живой.
И прохладной.
Сон.
Прерывистый.
Мне так и не удается побывать на берегу, зато я вижу черное солнце, которое встает из неба, чтобы утонуть в земле. Оно клокочет и выплевывает черные протуберанцы, и море закипает, выпуская сонмы разгневанных душ.
Мир странен.
Страшен.
Но… я смотрю в глаза черного бога и нахожу в себе силы выдержать взгляд.
…и у богов есть дети.
Давным-давно, когда мир нынешний был еще мягок и податлив, боги гуляли меж людей, а порой и становились людьми, чтобы в хрупкой шкуре их сыграть в настоящую жизнь.
…боги рождались.
И жили.
…и он тоже не исключение. Он выбрал женщину, чья жизнь была коротка, как полет лепестка сливы. Он дал ей сил… и все равно, даже столетие пред вечностью лишь миг. И пожалуй, та женщина ничем-то не отличалась от прочих.
Разве что смеялась звонко.
И глаза ее были ярки.
И смотрела она на темного бога так, как никто и никогда больше… у нее родился сын, а у того сына — другой… и дочь… и он потерял нити крови, хотя порой и встречал тех, кого мог бы назвать своим ребенком. Их было не так и много, а со временем становилось все меньше и меньше. Обрывались нити судеб, и полотно мира освобождалось от сомнительного дара проклятий.
…потому, когда в один из храмов, в которые люди без нужды заглядывать опасались, подбросили младенца, бог, пожалуй, удивился.
Да.
И заглянул в синие глаза.
Узнал.
Принял. Благословил, как умел, но… что еще он мог сделать? Забрать дитя в нижний мир, вырастить средь демонов-ону и заблудших душ, которые слишком прогнили, чтобы выдержал их Радужный мост? Научить срывать жизни?
Нет.
Он дал силы выжить. И приглядывал. И защищал, как умел, ибо даже жрецы его оказались не чужды страха и отвращения.
Ребенок рос.
И выглянул в мир. И сумел в мире зацепиться. Он был подобен колючему семени репейника, и порой совершал поступки, которые и у мертвого бога вызывали неодобрение, но…
…рос.
…и обзаводился знакомыми. И женщина, принявшая его, — она пришла в храм просить о смерти мужа — действительно позаботилась о мальчишке. Она поселила его в настоящем доме.
Наняла учителей.
И сама появлялась достаточно часто, чтобы мальчик привязался. Проклятым детям тоже нужно кого-то любить…
…я не могу спрашивать.
Я лишь смотрю на кроваво-красные поля, по которым бродят чудовища вида самого удивительного. Некоторые длинноруки, но при том лишены ног, что не мешает им споро перемещаться, ловить ускользающие обрюзгшие души. Другие подобны змеям. Третьи… я вовсе не желаю запоминать их внешний вид.
…или попадать в мир, который прокляли сами боги.
А еще я знаю, кем была та женщина.
И зачем она взяла мальчишку.
И наверное, одно время он полагал себя ее сыном. Как я называла себя дочерью. Это… судьба? Дорога? Я не знаю. Знаю лишь, что когда она принесла ему свитки, написанные не на шелке, но на коже, он принял их с благодарностью.
Сила ничто, если не подкреплена знанием.
А она…
…она умела ждать.
И не стеснялась возвращаться в храм, куда принесла прядь волос и новое кимоно, которое приготовила мужу в подарок. Всего-то и надо, что возложить на алтарь, а после забрать, надеясь, что бог, убедившись, что она заботится о проклятом отпрыске его, исполнит малую просьбу.
…я ведь помню тот наряд.
Он был из бледно-зеленого шелка, будто молодая трава, выглядывающая из-под снежного полога. Серебряное шитье. Сложный узор из листьев и сов, в глаза которых вставили крохотные камни.
А когтистые лапы сжимали змей.
Кимоно было роскошным.
Чересчур.
И отец долго мерил его, а матушка помогала надеть… неужели она уже тогда знала…
…не знала, но надеялась.
Душа отца давно ушла по пути перерождений, и нет нужды лить слезы о нем. А что до женщины, то, получив желаемое, она вдруг осознала, что утратила куда больше, нежели обрела.
Тварь.
Мои мысли здесь окрашены черным. И это предупреждение: гнев ведет вовсе не туда, где мне хотелось бы оказаться. А потому осторожней…
…я буду осторожна.
И надеюсь, что матушка моя получит заслуженное и после смерти.
Получит.
Мертвый бог умеет улыбаться.
Мертвый бог не любит, когда люди пытаются играть с ним. А матушка моя… она не слишком умна. Умный человек не станет связываться с демонами.
…и я очнулась. Я знала, что произошло, и это знание причиняло боль, пусть и болеть-то было нечему. Иоко… давно ушла, и она будет свободна, словно чайка, а я… это ведь на самом деле не мои родственники.
И не мне…
…горький отвар.
И новая порция мази, покрывающая лицо и шею, и руки тоже. Оказывается, я успела получить ожоги. Где и когда? Не помню. И это тоже возмущает господина Нерако. Безответственно с моей стороны…
…пускай.
Он уходит, а тьеринг возвращается. Он хмур. И зол. И качает головой, но не грозится запереть, а меня не отпускает страх, что он возьмет и исчезнет. Вдруг да шрамы мои или уродство отпугнут его? Мужчины боятся уродства.
А он устраивается рядом.
Садится и рассказывает сказку о небе, в котором проросло великое дерево. Как? Кто знает, может, белка по облакам затащила. Белкам случается забираться в самые странные места, когда они от куницы убегают…
…он говорил.
А я смотрела на него. Слушала… слышала что-то… у меня тоже будет, что рассказать.
…про колдуна, который взял и поверил женщине, забравшего его с улицы. Не сразу, конечно, те, кто растет на улице, плохо умеют доверять, но она была терпелива, а он — ребенком.
…он пришел ко мне на третий день, переступив через кошку, пса и спящего Урлака. Провел ладонью над головой тьеринга и сказал:
— Он упрямый. А ты бестолковая, — исиго присел рядом и сложил руки на коленях. Пальцев у него по-прежнему было девять. — Чего ты хочешь?
— Ты свободен?
Теперь он выглядел вовсе мальчишкой, лет пятнадцати, может, шестнадцати… пожалуй, будь у Иоко брат, он бы…
— Да, — ответил колдун.
— Хорошо.
— Так чего ты хочешь…
— Не убивай больше… это не просьба, а пожелание… не надо.
Он ведь не видел того мира, искаженного черным и красным, местами кипящего, местами — затянутого предвечным льдом. Не слышал слез и стенаний, не ступал по земле, источенной могильными червями…
— Он тоже не все может простить.
— Я не люблю убивать, — признался он. — Но… она боялась умереть. И хотела вернуть красоту… я ей говорил, что она и так красива, но она все равно боялась.
Исиго положил ладонь на мой лоб. Его сила была тяжелой и темной, как вода в смоляной яме. Она текла, и боль уходила.
— Спасибо.
— Я уйду… судья уже обратил свой взор на малого человека… но если вдруг захочешь что-то сказать, оставь письмо в храме.
— Будь осторожен.
Он кивнул.
И поднялся.
— А…
— Ее больше нет… демонов сложно призвать к послушанию, и часто бывает, что они, призванные в мир, рвут цепи, а получив свободу, платят за нее кровью… демоны… плохие, — сказал этот мальчишка. И был предельно серьезен.
Он ушел.
И оставил у постели флакон черного стекла.
А в нем — воду из проклятого ручья, которая была и ядом, и лекарством. Он… получил свободу, а я — то, что недоставало. Правда, сомневаюсь, что Урлак согласится взять меня с собой.
Плохо.
Меня ведь ждут, там, на берегу.