2. Дневник мертвого разведчика

10.04.2026, пятница.

Сосед ушел, а я пялилась на табуретку и не могла понять, чем она его так заинтересовала. Вполне обычная, только зелёная. Стало ужасно интересно, какая же табуретка дома у Ромы.

Я достала из чемодана скетчбук и зарисовала акварельными карандашами сначала табуретку, а потом и всю кухню. Скетчбук — это блокнотик для рисунков, я его всегда держу наготове. Когда-то я рисовала маслом на холсте, даже продала несколько работ знакомым и знакомым знакомых. Меня даже хвалили и что-то говорили про талант и особенный стиль. Но в какой-то момент я разочаровалась и в себе как в художнике, и в искусстве вообще. В наш век высоких технологий и ненавистных мне нейросетей этот дар обесценивается и превращается в бессмысленный, никому не нужный труд. Но привычка рисовать осталась. Меня это успокаивает.

Саша всё хотел, чтобы я нарисовала нас вместе, парящих над городом, как у Шагала, или на утесе, у туманного обрыва, как у Каспара Фридриха, или на склоне, среди синих гор, как у Рериха, но я почему-то всегда отказывалась. Не хотелось отдавать наши чувства портрету. Наверное, боялась, что портрет перетянет на себя то хрупкое счастье, которое у нас было. Иногда.

Разогрела в микроволновке ужин из супермаркета: какая-то лапша с курицей и овощами в китайском стиле. Такое следует есть, пялясь в телефон или телевизор, просто накладывать еду в себя, не приглядываясь к ее виду, вкусу и запаху. А впрочем, если хорошенько оголодать, как я сегодня, то и лапша покажется блюдом мишленовского уровня. Наелась, разложила вещи в шкафу, достала читалку и завалилась на кровать. Ну наконец-то!

Такой был суматошный день. Сборка чемодана, потом три просмотра квартир, одна другой страшнее. Кроме этой, последней. Эта хоть крошечная и у черта на куличиках, зато очень симпатичная. Белые крашеные стены, хрустальная ретро-люстра с висюльками — островок роскоши в моей скромной жизни эконом-класса. И широченный подоконник — благодаря таким же широченным стенам. Широко жили сто пятьдесят лет назад — не скупились на кирпичи.

В дверь громко постучали. Альбина.

— Я тебе сковородку принесла и нож. Брала на время, пока тут никто не жил.

— Спасибо. А долго квартира пустовала?

— Нет, у меня квартиры не простаивают. Я же хороший риэлтор. Как ты тут устроилась? Читаешь? А почему без бры?

— Чего?

— Бру почему не включаешь? Лампа у тебя над головой. Она называется «бра», как лифчик. Не знала?

— А, знаю. Не думала, что это слово склоняется. У меня подсветка в читалке, спасибо. Слушай, а кто тут жил до меня?

— Да парень один, программист.

— И что с ним случилось?

— Ну так. С катушек слетел. В игры свои переиграл, наверное. Сидел в квартире безвылазно, бухал. Потом стал о себе в женском роде говорить, представляешь? «Я бы предпочла, чтобы вы оставили меня в покое» — это он мне заявил. Так кринжово было. В последние дни всё время в двери стоял, которая входная у нас, в подъезд. Открывал её, камнем припирал и торчал в проёме, на улицу глядел. Но не выходил.

— А как он… умер? — с опаской спросила я. Понимала, что лучше бы мне этого не знать, но остановиться не могла.

— Повесился.

— Где⁈

— Вот прям тут, на крюке от люстры. Но люстру мы починили с Ириной Петровной, ты не беспокойся. Это винтажная люстра, из ГДР, тебе нравится?

— Д-д-да… — проблеяла я. Люстра нравилась мне уже гораздо меньше.

— И табуретку я отмыла, — утешила меня Альбина.

— Табуретку? Вот эту, зелёную?

— Ну да, валялась под ним. А теперь видишь, какая чистенькая? Еще сто лет можно сидеть.

— Эээ… Альбин, а ты можешь Роме эту табуретку отдать? Она ему очень нравится. А мне любую другую, хоть пенек из леса.

— У нас вся мебель в передаточном акте прописана, — строго сказала риэлтор. — Сами меняйтесь табуретками, если хотите. Под свою ответственность.

Альбина ушла, а я подумала, что ночка мне веселая предстоит. Я и так в последнее время плохо сплю, а после таких историй… Добавим сюда разрыв с любовью все жизни и отсутствие снотворного. Все слагаемые провала.

Саша очень удивился, что я ухожу. Думал, никогда не решусь. Не хватит духу и денег. Он же у нас кормилец и поилец, а я так, неудачница. Не удивлюсь, если он сидит сейчас дома и ждет, когда я вернусь с белым флагом и повинной головой. Еще и бесится, что заставляю его ждать. Не ценю его драгоценное время.

Пять лет мы жили «более-менее». Иногда было «более», и я даже была счастлива. Любила его, а вот он меня — не уверена. Потому что после «более» всегда наступало «менее», и это было трудно выносить. Он психовал по любому поводу, орал на меня и говорил всякие гадости, а потом извинялся и дарил подарки. Ну что ж такого, дело житейское. Стерпится — слюбится. А когда я говорила, что хочу семью и ребенка, мой любимый объяснял, что штамп — это пережиток прошлого, а ребенок — обуза и обременение. И что надо сначала заработать на большой дом в пригороде, а уж потом, ближе к сорока…

Я долго внушала себе, что так и надо. Что нужны компромиссы. Что идеальных отношений не бывает. Что есть много плюсов, и если разделить бумажку на два столбика, выписать все плюсы и минусы, посчитать, поделить, перемножить, извлечь квадратный корень… То получится, что мне еще повезло. Хороший ведь парень? Квартиру снимает, курицу запекает с лимоном в попе. Высокий, красивый, подруги завидуют. Но что-то было не так. А последней каплей стала кружка чая. Обычного черного чая с чабрецом, из пакетика. Которую он вылил мне на голову, когда я отказалась ехать с ним на горнолыжный курорт. И когда эта последняя капля затекла мне за шиворот и медленно стекла по спине, я молча встала и пошла собирать свой верный желтый чемодан.

Зря я боялась бессонницы! Несмотря на все посторонние мысли, уснула я как убитая и проспала всю ночь. Проснулась рано утром от странных звуков, доносящихся из санузла. Было это то ли шипение, то ли свист, что-то похожее на унылые бормотания занудного человека. Нечто вроде «идубуду, ибудубу…» Я вспомнила, как Альбина предупреждала, что трубы здесь «шепчут», и подумала, что надо бы купить затычки для ушей. Иначе мой и так хрупкий сон будет под постоянной угрозой.

Впрочем, на часах было восемь утра, и я почувствовала, что вполне выспалась. Встала с постели и поняла, что мне теперь не нужно, как раньше, шлёпать с утра по длинному коридору на кухню. Я только встала — и уже на этой кухне очутилась. Вот она — рукой подать! Весьма удобно. Но тут я осознала, что допустила огромную ошибку. Просто гигантскую! Я забыла у Саши свою турку. Красивую медную турку с двумя лебедями, купленную на центральном базаре Стамбула. Даже не подумала о ней, вот растяпа. Как же я буду жить дальше без кофе? А впрочем, тут же вспомнила я, в доме есть кофейня! Открывается она, конечно, позже, но я потерплю. Пока можно немного поработать.

Включила ноутбук, с третьего раза ввела нацарапанный Альбиной на бумажке пароль от вай-фая и открыла свой перевод. Я переводчик с немецкого. Такая же умирающая профессия, как и художник. Саша бесконечно смеялся и напоминал, что скоро меня заменит искусственный интеллект. Частично, он меня уже заменил, приходится это признать. Я и сама всё чаще пользуюсь программами-переводчиками для ускорения своей работы. И вижу, как буквально с каждым месяцем их переводы улучшаются, и моя редактура становится все менее глубокой и обязательной. Да, я тот самый человек, который проиграл роботу. И который с каждым днем чувствует себя все менее нужным этому миру.

Ладно, это я отвлеклась. Не люблю ныть, но иногда оно как-то само… ноется. К счастью, еще остались заказчики, которые хотят «живой» перевод от живого, чувствующего язык человека. И они готовы за это платить — немного, но и на том спасибо.

Один из моих постоянных заказчиков — Иван Петрович. Он уже старый, давно за семьдесят, наверное. Его бабушка была немкой, но жила в России, и его отец, Пётр Никифорович, благодаря бабушке, в совершенстве владел немецким. Когда началась война, отца взяли в разведку, военным переводчиком. А после 1945-го он остался в оккупированной Германии, и там тоже работал переводчиком. Потом он умер, семья вернулась в Советский Союз, и Иван Петрович вырос, не зная немецкого. Только, как он шутит, «хенде хох» и «нихт ферштейн».

И вот, представляете, пару лет назад он находит записки отца, целую кипу исписанных бумаг! Оказывается, Пётр Никифорович несколько лет писал нечто среднее между дневником и мемуарами. И мать вывезла этот дневник из Германии, но сыну о нем так и не рассказала. То ли забыла, то ли не посчитала нужным. Уже не спросить, она давно умерла.

Самое интересное, что записки отец писал по-немецки. Наверное, за годы жизни в Германии этот язык стал ему ближе, чем русский. А может, из предосторожности так решил, чтобы другие не могли прочитать. Его жена (мать Ивана Петровича), хоть и жила с ним многие годы в берлинском районе Карлсхорст, но немецкий знала плохо, так что вряд ли она вообще читала когда-нибудь этот дневник. Работала она, как пишет муж, в каком-то топливном отделе секретаршей, Германию не любила и мечтала вернуться в родную Москву, что и сделала сразу после смерти супруга.

А записки валялись в коробке со старыми журналами на даче. И нашел их даже не Иван Петрович, а новые хозяева дачи, которым он ее продал. Хотели сжечь всю коробку, не глядя! Но каким-то чудом заприметили папку с исписанными листочками и догадались сообщить бывшему владельцу.

И вот я уже второй год перевожу эту историю чужой жизни. Перевожу очень медленно и с перерывами. Во-первых, платит Иван Петрович немного, и когда появляются более денежные (и срочные) заказы, я отвлекаюсь на них. Он сам говорит, что спешки нет — я и не спешу. А во-вторых, переводить дневник мертвого разведчика — дело непростое. Листы идут не по порядку, множество слов сокращены, и мне остается только догадываться по контексту, что имелось в виду. Иногда почерк Петра Никифоровича ровный и чёткий — просто удовольствие его читать, а иногда вдруг становится жутко неразборчивым, и я подозреваю, что делал он это намеренно, чтобы скрыть самые важные (и самые интересные!) места.

А еще среди листов дневника попадаются письма некой Марты, и их я тоже перевожу, но Ивану Петровичу не отправляю. Не знаю, хочет ли он знать, что у его отца, помимо законной жены, была еще какая-то Марта, парикмахерша с улицы Бисмаркштрасе?

«Милый Петер! Нет слов, чтобы передать, как тоскует моё сердце в разлуке, ведь мы не виделись уже четыре дня, что для меня как целая вечность. Придешь ли ты завтра? Я могу взять выходной, Гретхен согласна заменить меня, хотя я потеряю на этом пятнадцать марок, но я надеюсь на твою щедрость и заботу о твоей маленькой Matreshka . Узнал ли ты о судьбе моего бедного Пауля? Ты говорил, что можешь посмотреть в ваших архивах, что с ним случилось в Москве. Жив ли он? Я понимаю, что надежды почти нет, но дева Мария добра к своим сыновьям и пути Господни неисповедимы…»

Я захлопнула ноутбук. Какая противная баба! Мало того, что крутит роман с женатым мужиком, так еще и выманивает у него деньги и требует найти какого-то своего Пауля. Фашиста, небось… Еще и деву Марию приплетает, лицемерная гадюка. Тоже мне, «Матрешка»! Я правда разозлилась. За все месяцы работы над переводом я как-то привыкла к этой семье, даже полюбила их всех. И видеть, как ее разрушает какая-то лживая немка, было неприятно. Хорошо, что Иван Петрович и его мама так и не узнали про эту Марту. По крайней мере, я на это надеюсь. Брак устоял, отец умер примерным семьянином. Хотя в те времена и в его положении развестись, как я понимаю, было очень нелегко.

Ладно. Надо отдохнуть. На часах было почти десять, и я решила, что пришла пора протестировать местную кофейню. Отправилась я туда прямо в пижаме и домашних тапочках. Буду привыкать к местному лайфстайлу. Кофейня, к слову, расположена буквально за стенкой от меня, и дверь в нее соседствует с моей.

Дверь в кофейню из подъезда оказалась не заперта, но заведение еще не работало. Я попала в пустой зал, а точнее — зальчик с тремя крошечными столиками и узким длинным столом-стойкой вдоль окна. Прямо из этого зала еще одна невзрачная дверь вела в пункт выдачи товаров маркетплейса «О Три», на котором можно купить абсолютно всё, от булавок до загородного дома. Стеклянная дверь, ведущая на улицу, была закрыта. Я уселась за один из столиков и стала ждать.

Минут через десять вошел бородатый мужчина в бандане и с тоненькой косичкой на затылке и удивленно уставился на меня:

— А вы откуда?

— Оттуда, — я показала на дверь, в которую вошла.

— А, вы из свитера, — кивнул он.

— Откуда? — я решила, что не расслышала.

— Ну, из этого дома. Он похож на вязаный свитер, не замечали? Я зову его Дом–Свитер. Ну, или Вязаный дом.

— Да, что-то есть, — задумалась я. — Необычный орнамент из разноцветных кирпичей. Впервые такое встречаю.

— Это восточный стиль. В Иране таких много. Или в Ираке, я их всё время путаю. Что будете заказывать?

— Латте. Самый большой, какой есть.

— Могу литр сделать, хотите? Со скидкой.

— Давайте! Поставлю в холодильник и буду пить ближайшие три дня. Не хочется никуда выходить, настроения нет.

— Вот это у вас сила воли! Я бы не смог растянуть кофе на три дня. Выпил бы все за раз, хоть литр, хоть пять.

— Да я тоже не смогу, наверное, — усмехнулась я. — Обманываю себя, как водится. Я просто турку забыла. У бывшего. А без кофе я почти как без мозга. У меня турка очень красивая была, из Стамбула.

Черт знает, чего это я с ним так разоткровенничалась. Не зря говорят, что бармен — это как падре в исповедальной комнате. Хочешь-не хочешь, а все расскажешь.

— А почему бы не забрать ее или новую не купить? Надеетесь вернуться?

— Нет-нет! — я изо всех сил замотала головой. — Ни в коем случае!

— Ну ладно, — хмыкнул бородач. — Мне даже выгодно, что ваша турка у бывшего. Приходите ко мне, без кофе я вас не оставлю.

Он повернулся ко мне косичкой и принялся за приготовление литрового латте, а я переваривала его слова.

Надеюсь вернуться? Неужели это правда? Может, на подсознательном уровне я правда этого хочу? Вот только за подсознание я не отвечаю. Потому что оно — «оно», это еще Фрейд сказал. А я — это «я». И отвечаю только за свои поступки, а что там моё подсознание хочет — его личное дело. Но я буду последней дурой, если ему поддамся. Когда я уже заведу блокнот для гениальных мыслей? А то они так и сыпятся из меня. Живешь как нормальный человек, а стоит расстаться с парнем — превращаешься в философа, психоаналитика, астролога и гадалку на таро. Хорошо, хоть от последних двух ипостасей меня бог пока миловал.

Сегодня же закажу эту чертову турку.

Пока бородатый бариста готовил мне кофе, я проверила сообщения на телефоне. Никто еще не знал, что я переехала, так что жизнь шла своим чередом. Мама напоминала про день рождения двоюродной тетки (быстро отослала подобающее поздравление). Подруга Таня спрашивала о планах на вечер (сидеть дома, читать книгу, смотреть кино про что-нибудь веселое, но только не про любовь). Пришло и сообщение от Саши, но его я открыла последним, испытывая скорее страх, чем любопытство.

«Привет, Ася. Ты долго собираешься дуться? Я приготовил лазанью, ждет в холодильнике. В 20 часов выступаю на Полянке. Приходи, буду рассказывать про нас с тобой. Хоть услышишь мою версию событий»

Я быстро закрыла сообщение. «Лазанья в холодильнике»! Хорошо же этот коварный тип меня изучил — знает, на какие струны давить. Мне до ужаса хотелось Сашиной лазаньи, но я подавила этот порыв и в качестве компенсации купила у бородача овсяную печеньку. Тоже вкусно! Хоть и далеко не лазанья. Что же касается Сашиного выступления, то я, может, и послушала бы его «версию событий», но не на полный зал пьяных гостей. Саша стендапер, выступает в разных клубах уже много лет. Большого успеха не добился, но есть свой круг поклонников. И поклонниц. Мы с ним и познакомились на «открытом микрофоне», куда меня затащила та самая подруга Таня. Сказала, что будет весело и я не пожалею. Так и вышло. Я и сейчас не жалею. Хотя представляю, какие гадости он сегодня про меня наговорит. Он любит безжалостный черный юмор и жесткие шутки. Если уж решает кого-то приложить, мало не покажется. Ох. Лучше об этом просто не думать. Но как не думать о том, о чем все время думается?

— Ваш кофе готов, — сказал бородач. — Приходите к нам еще.

— Обязательно, — кивнула я. — К кому мне еще ходить? Только к вам.

— Кстати, я Боря.

— О, прекрасно! Мне будет очень легко запомнить. Бородатый Бариста Боря. Бэ бэ бэ!

— Да, можете так и звать: бе-бе-бе'! Как овечка. Я отзовусь. А ваше имя?

— Ася

— Как у Тургенева?

— Да! Люблю пить кофе, сваренное человеком, читавшим Тургенева.

— Ый.

— Что?

— Сваренный. Кофе мужского рода.

— Ах да. Верно. Не зря вы Тургенева читали… А вы давно тут работаете?

— Около года. Как Стас ремонт закончил, так сразу открылись.

— Стас?

— А, ты его не знаешь. То есть вы. Или ты?

— Ты. После обсуждения Тургенева вполне можно перейти на «ты».

— Тогда приходи завтра на крышную вечеринку, познакомишься.

— Что? Ах да, «эксплуатируемая кровля». Приду. Меня уже столько людей туда пригласило, надо идти.

— Тебе понравится. Это классный дом, и тут самые лучшие обитатели.

— Обитатели Свитера, — улыбнулась я.

— Ага. Свитеране! — подыграл Боря.

— Большое спасибо за кофе. Обязательно приду.

«Всё лучше, чем страдать из-за несъеденной лазаньи», добавила я про себя.