17. Алекс
Эти пару дней до самого моего отлёта она тиха и задумчива. Я часто застаю её перед зеркалом с задранной футболочкой. Смешная! Словно, если это действительно произошло, она сможет заметить изменения прямо так сразу.
Увидев меня за разглядыванием в очередной раз, Аля краснеет и торопится скрыться с моих глаз, но я догоняю и подхватываю её на руки.
— Через час за мной приедет такси. Я надеюсь, что всё сложится прекрасно и я вернусь к концу недели. Но если нет… Я сделаю всё возможное, чтобы вернуться к тебе как можно скорее. Я буду держать тебя в курсе дел, малышка. И ничего не бойся, хорошо?
— Хорошо, я буду очень скучать, Алекс, — шепчет она и начинает меня целовать.
Пока у нас есть время попрощаться, я устремляюсь в спальню. Впитываю, как губка, её запах, её вкус, каждый её стон, чтобы цепляться за эти сладкие воспоминания, будучи невозможно далеко от неё.
Снова прошу её занять позицию сверху. Уж очень нравится мне перекатывать во рту восхитительные розовые бусины, сжимая красивую женскую грудь у своего лица. Нравится чувствовать, что я заставляю её испытывать в этот момент. Нравится чувствовать каждый миллиметр бархатной горячей ткани, туго обтягивающей меня, совсем как перчатка. Греховная, порочная и возбуждающая. И я просто невыносимо люблю, когда эта девочка кричит моё имя, разлетаясь на мелкие искорки взрывного удовольствия, утягивая меня за собой. Сопротивление бесполезно. Моя!
Я беру с неё миллион обещаний не надумывать лишнего, не паниковать в случае чего и не делать глупостей. Я оставляю на самом видном месте визитку доктора, что осматривал её. Я умоляю её пожить это время здесь, а не ехать в общежитие, хоть и уверен, что это бесполезно. В моей квартире ей некомфортно, и, несмотря на последствия нашей страстной встречи или их отсутствие, когда я вернусь, первым делом займёмся поиском дома, где она сможет чувствовать себя полноценной хозяйкой.
Я расслаблен. Независимо от того останемся ли мы только вдвоём или этот год пройдёт в ожидании нового человека, моё решение будет твёрдым и бескомпромиссным: как только завершится мой развод, я намерен сделать Алю своей женой.
В себе я уверен. Никогда раньше не испытывал таких чувств. А она не из тех женщин, кто будет искать приключений на стороне после заключения брака. Ей нужны железные гарантии, чтобы перестать загоняться по поводу и без, и я готов ей их предоставить. По крайней мере, я рассчитываю, что, став моей женой, она сможет расслабиться и поверить в наши отношения.
Я лениво перебрасываюсь фразами со своим адвокатом, потому что мои мысли то и дело устремляются к ней.
— Сторона обвинения просит суд пригласить свидетеля Тимирязеву Марию Константиновну, сотрудника тендерного комитета города Москвы.
— Чёрт, — рычит Воронцов, мой, собственно, адвокат. — Кого они нашли?
— Без понятия, — усмехаюсь я. — Впервые вижу эту бабу, Михаил Юрьевич.
Невзрачная серая мышь глубоко за сорок нервно оправляет пиджак и занимает место для дачи показаний.
— Представьтесь, пожалуйста, — начинает судья.
— Меня зовут Мария Константиновна Тимирязева, 4 августа 1970 года рождения. Место рождения — город Воронеж.
— Вас предупредили об ответственности за дачу ложных показаний?
— Да, конечно.
— Что вы можете поведать нам о деле, которое мы рассматриваем на этом заседании?
— Про Мельченко? — она пробегается взглядом по сидящим в зале, а потом смотрит прямо на меня. — В июле прошлого года Александр Александрович связался со мной и попросил о неком одолжении.
— Расскажите, пожалуйста, подробнее об этом одолжении.
— Он предложил мне обеспечить победу его фирмы в тендере в обмен на крупную сумму денег. Очень крупную. У меня были давние желания, на которые вечно не хватало денег, и я дрогнула. Понимаете, такие проекты всегда проплачивают конкурсанты. Кто первым подсуетится, того и продвигают.
— Вы лично встречались с гражданином Мельченко?
— Да.
Я выразительно смотрю на эту лгунью, и она вздрагивает.
— Возражаю, ваша честь! — тут же реагирует Воронцов. — Мы вынуждены подать встречный иск на гражданку Тимирязеву за ложные обвинения, которые можно счесть клеветой в адрес моего подзащитного.
— В возражении отказано, — обрубает судья. — Тимирязева, продолжайте.
А дальше этот фарс лишь набирает обороты!
Оказывается, я не только встречался с этой дамой, но и оказывал на неё давление в пользу принятия необходимого мне решения. И женщина настолько боялась, что попросила подругу сделать несколько фотографий. Которые она самодовольно выкладывает на судейский стол.
— Господи, ну что за бред? — не выдерживаю я. — Какого числа это было? Впрочем, неважно. В июле прошлого года я не покидал Лондона, и это легко можно проверить.
— Подсудимый! — журит судья, но смотрит на меня как-то мягко и с интересом.
И самая неприятная новость: слушание дела переносится на две недели. Сказать, что я зол, — это промолчать! И больше всего меня бесит, просто до невыносимого предела, что мне снова не рекомендуется покидать столицу. Наживую режут!
Пока проведут экспертизу предоставленных суду фотографий и пробьют мои передвижения, я вынужден ошиваться по месту регистрации. С вконец заколебавшей меня Милой, которая упёрто отказывается что-либо понимать и вознамерилась во что бы то ни стало вдохнуть новую жизнь в наши отношения.
А долбанный адвокат просит повременить с бракоразводным процессом, потому что это плохо для более важного дела. Образ честного бизнесмена и отца благополучного семейства заметно выигрывает на фоне образа мужчины, который бросает свою жену после пятнадцати лет брака ради восемнадцатилетней девушки.
Мне наплевать на образы! Но я терплю, сжимая до хруста челюсть. Лишь уверенность адвоката, что это реально помогает в делах, сдерживает мои порывы. Но надолго ли?
Поэтому я коротаю дни и вечера в переписке или звонках Але.
Она бодрится, но держится молодцом. Я горжусь этой удивительной малышкой. Как в ней сочетается невероятная сила и трогательная хрупкость? Или это только я вижу, какая она хрупкая и ранимая? А остальные — неужели верят тому, что она пытается показать? Я и сам чуть не повёлся на это.
— Ты всё-таки подмочил мою репутацию на работе, — вздыхает Аля.
— Тебя кто-то обидел? — напрягаюсь я.
— Нет, просто теперь все опасаются, что я сливаю тебе их разговоры.
— Не самая страшная реакция, да?
— Наверно. Но я подумываю сменить работу.
— Нет, тебя всё-таки кто-то обижает там? Не ври мне, малышка. Я смогу позаботиться о тебе.
— Что же ты сделаешь? Скажешь, чтобы они не смотрели на меня, как на засланного казачка? — она грустно смеётся. — Ты должен был сказать мне, что это твоя фирма, Алекс. Я бы не стала здесь работать, а теперь я так привыкла и мне всё нравится…
От её тихого нежного голосочка внутри меня застывает огромный болезненный ком. Как же это несправедливо, что наши отношения начались в такой непростой период! Когда мы так остро нуждаемся друг в друге, мы вынуждены наговаривать километры телефонных разговоров вместо объятий, строчить сообщения вместо поцелуев и отчаянно желать скорейшей встречи.
И мне страшно даже представить, что все московские дела пойдут по плохому сценарию и я оставлю её. Это не значит, что я просто свешу лапки и перестану добиваться справедливости, но на это может уйти много времени. Я должен подготовить её к такому раскладу. Но как же это сделать, если я сам не готов?
Звонок в дверь вынуждает меня свернуть наш разговор. Если это Мила, я просто выставлю её. Пусть возвращается в загородный дом. Мне не до её нытья.
Но это не моя почти бывшая жена.
— Господин Мельченко? Подполковник Азаров, следственный комитет. Вы задержаны по подозрению в убийстве гражданки Тимирязевой. Вы можете сделать один звонок своему адвокату. Следуйте за мной.
Час от часу нелегче! Я подхватываю телефон, набирая Воронцову, и коротко обрисовываю ситуацию.
А потом как в тумане проносится бесконечная череда допросов, где я словно заведённая шарманка пою одну и ту же песенку: «Не знаком. Не встречался. Не был». Сорок восемь часов в камере СИЗО, неутешительный прогноз адвоката и неопровержимые улики: нож с моими отпечатками в теле жертвы, частицы моих ДНК под её ногтями, отпечатки моих ботинок рядом с местом преступления.
Виновен по всем статьям.
Подкуп тендерной комиссии — раз.
Подлог документов и кража бюджетных средств — два.
Убийство неугодного свидетеля — три.
По совокупности преступлений сторона обвинения просит десять лет строгого режима.
Десять лет моей жизни за то, чего я не совершал.
Я не святой, но и не идиот. С моими финансовыми возможностями крайне глупо так попасться! Особенно, на убийстве! Но всем по барабану. Мотив есть, улики есть, алиби нет. Восемь лет строгача — окончательный вердикт.
— Я подам апелляцию, — обещает Михаил Юрьевич. — Давайте так же переговорю с Николаем Петровичем? У него хорошие спецы в службе безопасности, пошерстят по этой бабе. Кто-то же её подкупил. И убил. Монтаж качественный, заключение я видел. Судья того же мнения.
— Почему же тогда я здесь? — цежу я.
— Потому что все мы понимаем, что именно этого добивается злоумышленник. Он скорее проявит себя, когда будет считать, что добился своего.
— Михаил Юрьевич, у меня там девочка одна. Непростой период у неё, поддержка нужна. Нет у меня времени играть в ваши игры. Как минимум, ты должен был согласовать со мной такой выпад. — я перевожу дыхание. — Свяжись с ней, объясни ситуацию. Узнай, как она, и мне доложи. Шкуру с тебя спущу, если завтра не будет новостей. Вы меня тут столько времени мурыжите, а у меня сердце не на месте за неё.
— Александр Александрович, при всём уважении, сейчас вам нужно беспокоиться о скорейшем разрешении ситуации с вами. Я попробую узнать.
— Алевтина Гуревич, сотрудница лондонской компании. Узнай, обращалась ли она к врачам и по каким вопросам.
Прошло уже более трёх недель. Я уверен, что она уже знает правду. Она наверняка сотни тысяч раз пыталась связаться со мной! Мне страшно представить, какие мысли крутятся в её голове. И больше всего я боюсь, что от всех этих переживаний у неё случится выкидыш.
На следующий день адвокат приносит мне весточку: всё в порядке, в известность поставил. Учится, работает, к врачам не обращалась, ничего не беспокоит. Ждёт меня и верит, что скоро всё разрешится.
Это «скоро» растягивается на долгие недели ожидания принятия апелляции на пересмотр дела за очевидными несостыковками: на момент убийства дамочки у меня алиби, я был дома, с сыном, в подъезде камеры и консьерж. В указанный ею период на моё имя были действительно забронированы и оплачены билеты на самолёт, но пассажир не проходил регистрацию на рейс.
Пока дело стопорится, всё, что меня интересует, это Аля. И хотя адвокат уверяет, что с ней всё чудесно, неясные переживания сковывают меня долгими ночами.
— Михаил Юрьевич, — моя самая частая просьба помимо воли срывается с губ, — один телефонный разговор. Пожалуйста.
— Александр Александрович, я прекрасно понимаю ваше состояние, но, пожалуйста, не порите горячку. По решению суда вам отказано в звонках кому-либо, кроме меня. Вы же знаете. Пока не найдут концы, будут перестраховываться, чтобы вы не связались с сообщниками и не попытались перепрятать средства.
Знаю, да. Но это не мешает мне грезить о самом желанном и недоступном.
И вот, спустя два месяца и тринадцать дней моего пребывания в следственном изоляторе, меня освобождают. Нашёлся свидетель убийства Тимирязевой, составлен фоторобот подозреваемого, и это точно не я. Кто? Следствие разберётся.
Теперь я подозреваю всех и каждого. Бакинский прав. Это сделал кто-то очень близкий. Возможно, даже Мила приложила к этому руку. И я обязательно разберусь в этом бардаке. Но чуть позже.
Задача номер один — вернуться в Лондон. Потому что мне совершенно не нравится, что звонки обрубаются механическим женским голосом, а сообщения не доходят до адресата.
Задача номер два — обезопасить сына. Кто бы ни желал мне зла, он находится в Москве.
В самый кратчайший срок мы вместе вылетаем в Лондон. А там меня ждёт пустая квартира. Ни единого намёка, что здесь кто-то жил в последнее время.
Пока сын роется в холодильнике, я набираю номер офиса.
— Глория? Это Алекс.
— Здравствуйте, мистер Мельченко!
— Глория, пожалуйста, найди в экономическом отделе сотрудника. Алевтина Гуревич её зовут.
— Эл? О, мистер Алекс, разве вы не знаете?
— Что — не знаю? — я теряю терпение.
— Такая трагедия… Около двух месяцев назад прямо здесь, возле офиса, её сбила машина…
Стены сужаются, а в глазах темнеет. Резкая вспышка боли выстреливает в моей голове, и я больше не чувствую рук и ног, не могу управлять своим телом. Обрушиваюсь на пол с единственным желанием побыстрее сдохнуть, чтобы никогда ничего не чувствовать.