Глава 18. Жар и дар.

1 ноября 2020 года, воскресенье, день седьмой

Жарко! Это было первой сформировавшейся у меня мыслью, когда моё сознание выцарапалось, наконец, из темноты и пустоты. И я тут же пожалела об этом, поскольку тут было жарко и громко. И больно. Болело всё — голова, кости, кожа, зубы, казалось, даже волосы на голове ныли. Боль была тупая и вполне терпимая, ничего общего не имеющая с той, что я испытала после ожога, но она была всеобъемлющей и изматывающей.

Жара была хуже. Мне приходилось бывать возле открытого огня, и я знала, какой от него идёт жар, но всегда можно было отойти, если станет совсем неприятно. Сейчас у меня было чувство, что я — викинг, подготовленный к погребению на своей ладье. Ладью уже подожгли, огонь вокруг меня, он ещё не добрался до кожи, не обжигает, но так и пышет жаром. Во рту была пустыня, меня мучила сильнейшая жажда. В довершение ко всему, в голове, и так болевшей, стоял несмолкающий гул десятков голосов. Одни сливались между собой, другие звучали более отчётливо, и я могла разобрать отдельные слова и даже фразы.

— Если она не очнётся в течение ближайших шести часов, могут начаться проблемы из-за обезвоживания.

Этот голос я знала. Мозг начал понемногу шевелиться, и через пару секунд выдал мне ответ — дядя Джеффри. Ещё какое-то время я пыталась осмыслить его слова, когда другой голос расстроенно воскликнул:

— Но должен же быть хоть какой-то способ её напоить?!

Фрэнк. Этот голос я узна́ю всегда. Я попыталась позвать его, но не смогла пошевелить губами, которые, как мне казалось, высохли и покрылись коркой с трещинами, как земля на дне пересохшей реки. Пить! Я так хочу пить.

Словно в ответ на мои мысли, к губам прижалась влажная ткань. Но не успела я порадоваться, как она переместилась на щёки, лоб… Мне протирали лицо, и это было приятно, но я хотела пить!

— Как? Ты же сам видел — она перекусила три зонда, и та же участь едва не постигла мои пальцы! Зонд через нос тоже не проходит — её организм сопротивляется инородному вторжению. Физраствор внутривенно тоже не получается ввести — он просто не проходит в вену, словно там какая-то преграда. Словно её организм не принимает ничего извне, защищается. Я испробовал всё, что мог!

— Должен быть ещё какой-нибудь способ, — это уже голос отца. Моё сознание, словно заржавевший подшипник, ворочалось всё быстрее, пока ещё со скрипом, но окружающее я осознавала всё яснее. — Может, просто налить воды ей в рот?

Да! Да, налейте воду мне в рот, ну, пожалуйста!

— Нет, — возразил дядя Джеффри, и я едва не застонала от разочарования. Точнее — я попыталась застонать, но у меня не получилось. — Пока она без сознания, то просто захлебнётся. Может быть, попробовать клизму?..

Я была согласна уже и на клизму, когда ткань снова скользнула по моим губам. Пытаясь ухватить хоть немного влаги, я сумела чуть пошевелить губами, и ткань замерла, а потом вновь скользнула по ним, прижавшись чуть сильнее, так, что несколько капель проскользнули в мой пересохший рот. Горло судорожно дёрнулось, хотя до него ничего не дошло.

— Вы видели? — радостный крик Фрэнка. — Вы это видели?

— Что? — Сразу несколько голосов.

— Смотри́те! — Ещё несколько капель упали мне в рот. — Она глотает! Она очнулась! Солнышко, если ты меня слышишь, дай знак.

Знак? Как? Я попыталась что-то сказать, но горло отказывалось издавать хотя бы звук. Губы тоже отказывались шевелиться. Веки, по моим ощущениям, были распухшими и слипшимися. А всё тело было словно налито свинцом. Я честно попыталась пошевелить хоть чем-нибудь и, видимо, мне это удалось.

— Вы видели? У неё ресницы дрогнули! Я уверен, она нас слышит. Солнышко, ты сможешь попить?

Смогу! Конечно, смогу! Именно это я пыталась крикнуть, но издала лишь какой-то даже не стон, а едва слышный скрип. Но и этого, видимо, Фрэнку было достаточно, потому что между моих губ втиснулась металлическая трубочка, из которой в мой рот полилась божественно-прохладная вода. Я стала жадно глотать спасительную влагу, пока не раздались характерные хлюпающие звуки, с которыми из стакана через соломинку высасываются последние капли. Трубочка исчезла. Всё? Это всё? Но мне мало! Освежившемуся рту хватило сил едва слышно выдохнуть:

— Ещё…

— Конечно, ещё, конечно, ещё, пей, Солнышко, сколько хочешь, — раздалось надо мной счастливое воркование, а трубочка вновь коснулась моих губ.

— Не увлекайтесь особо, — снова голос дяди Джеффри. — Если выпить слишком много и слишком быстро, Ники может вытошнить.

— А мы легонечко, по чуть-чуть, правда, Солнышко? И нас не вытошнит.

Я не хотела терять и капли драгоценной влаги, поэтому послушно сбавила темп, и старалась подольше задерживать воду во рту, прежде чем сглотнуть. Прохладная ткань вновь заскользила по моему лицу, принося краткое облегчение, но всё остальное тело продолжало плавиться от жара. И ещё этот шум. Зачем вся эта толпа собралась здесь, да ещё и несколько телевизоров включили в придачу — я ясно различала голос диктора новостей, какие-то взрывы, песенку Ариэль из «Русалочки»… Неужели другого места не нашлось, кроме как… А где я, собственно, нахожусь? Судя по ощущениям — я лежу, точнее — полулежу, на чём-то мягком, а судя по тому, что я слышу — нахожусь я в каком-то спортзале, куда набилась вся моя родня со своими телевизорами, пылесосами, миксерами и всем, что вообще способно шуметь. Зачем? Пусть уйдут!

Я допила второй стакан, уже не так жадно, и после исчезновения трубочки у меня во рту появилась какая-то тонкая палочка.

— Ники, не сжимай зубы, да и губы тоже, это термометр, — послышался голос дяди Джеффри.

Ладно, мне не трудно. Мои губы уже достаточно размякли и смогли осторожно обхватить хрупкую трубочку.

— Синклер? — послышался мамин голос. — Почему я здесь?

— Всё в порядке, Элоиз, ты уснула, и я перенёс тебя в соседнюю палату.

Палату? Значит, я в клинике дяди Джеффри? Но как сюда поместилась вся эта толпа? Или они просто стоят под открытыми окнами? Но зачем?

— Что с моей девочкой? Я хочу её видеть!

— Всё хорошо, Ники очнулась и уже попила, всё хорошо. Не плачь, Элоиз, всё теперь будет хорошо.

— Кризис явно миновал, — дядя Джеффри вынул у меня изо рта термометр. — Температура заметно упала. Уже сто два, а ещё утром было сто десять. (* По Фаренгейту, а по Цельсию это 38,9о и 43,3о соответственно).

— Всё равно это слишком много, — папин голос. — У нас выше девяноста при перерождении не поднимается (* 32,2 °C).

— У нас-то поднимается, порой даже выше ста десяти, — голос Фрэнка. — Но у нас изначально человеческие девяносто восемь, в отличие от ваших семидесяти семи (* 25 °C).

— Тогда почему Ники так плохо? — мамин голос. Рука, гладящая мой лоб и волосы, впервые в жизни не казалась мне горячей. Она, наоборот, была прохладной.

— Потому что, организм Ники был не готов к обращению, и теперь в нём идёт перестройка ускоренными темпами, — со вздохом объяснил дядя Джеффри. — Наши тела готовятся к этому событию десятилетиями, потом идёт сама перестройка, и уже потом появляется способность к превращению. А Ники две первые стадии перескочила, а теперь навёрстывает.

— Бедная моя девочка, — мамины пальцы гладили теперь висок и щёку — так приятно. — Ах, Синклер, ну, зачем было так набрасываться на мальчика? Ничего же страшного не произошло.

— Ничего страшного? — голос отца звучал не сердито, скорее… обиженно? — Я застал свою крошку обнажённой, в объятиях мужчины, который поклялся к ней не прикасаться. Что я должен был сделать?

— По крайней мере — не угрожать убить его прямо у неё на глазах, — ответил дядя Джеффри.

— Да что ему сделалось бы, он же бессмертный! — виновато пробормотал отец, давно понявший, что перегнул палку.

— Бессмертный до определённого предела, — возразил дядя Джеффри. — Он не обратился, а значит, перед пантерой был уязвим. И легко мог погибнуть, если бы ты этого захотел. И Ники это понимала. Кстати, Фрэнк, почему ты не обратился?

— Я мог его случайно поранить. Вы прекрасно знаете, насколько я сильнее. А Ники бы расстроилась, если бы её папочка пострадал.

— Зато когда Синклер превращал твоё лицо в котлету, она была просто вне себя от счастья? — ехидно поинтересовался дядя Джеффри. — Ты мог бы просто убежать.

— Я чувствовал свою вину. Мы, действительно, зашли слишком далеко…

— В отличие от Синклера, я заметила, что Ники вовсе не была обнажена, — голос мамы. — На ней были брюки и бюстгальтер. Не так уж и далеко вы зашли, Фрэнк. А Синклер, видимо, уже забыл то время, когда мы только встретились. И что мы сами тогда вытворяли.

— В том-то и беда, что я слишком хорошо это помню. Потому-то мне и снесло крышу. Но я бы не стал убивать его. Правда, не стал бы. Потрепал бы как следует — это да. Но не убил бы.

— Это уже не важно. Главное — Ники поверила, что ты можешь это сделать, и вот результат. Кстати, Фрэнк, если она хочет, уже можно дать ей ещё немного воды.

— Хочу, — едва слышно прошептала я. Шевелить губами становилось всё легче.

* * *

Тут же я ощутила уже привычную трубочку во рту, в этот раз я пила медленно, смакуя. Хотя родители, Фрэнк и дядя Джеффри замолчали, гул в голове тише не стал. Мне начало казаться, что сейчас моя голова лопнет. Выпустив трубочку из губ, я прошептала.

— Пусть… уйдут…

— Кто должен уйти? — переспросил Фрэнк.

— Все!.. И телевизоры выключат… пусть…

— Телевизоры? — удивилась мама. — Ники, здесь нет телевизора.

— Слышу… громко… пусть выключат… Голова болит… Жа-арко…

— Кажется, я понял, — голос Фрэнка. — На каком расстоянии вы можете слышать голоса?

— Мили две-три, — ответил отец.

— Можем и дальше, если громко крикнуть, — уточнил дядя Джеффри.

— Не удивительно, что у бедняжки гул стоит в голове. Сейчас, Солнышко, станет тихо и прохладно, обещаю.

— Что ты задумал, — раздался взволнованный голос отца, в то время как сильные руки подхватывали меня с кровати — или на чём я до этого лежала? — и вот я уже куда-то лечу, а гул голосов становится всё тише.

И уже через несколько секунд моё тело охватила божественная прохлада. Я осознала, что практически вся, целиком, погружена в воду, лишь голова покоится на плече Фрэнка. Моё тело, слегка поддерживаемое под плечи, словно бы парило в невесомости так, что боль в нём понемногу отступала вслед за жаром. Я почувствовала, как Фрэнк из пригоршни поливает прохладной водой моё лицо. Как хорошо! Мои губы сумели изогнуться в лёгкой улыбке. Я попыталась открыть глаза. Веки всё ещё были тяжёлыми и опухшими, но всё же мне удалось их слегка приподнять. Но то, что я увидела, заставило меня нахмуриться. Ну, попытаться нахмуриться.

— Кровь! — испуганно прошептала я.

— Ой, извини, Солнышко! — Фрэнк быстро смыл с лица запёкшуюся кровь, и теперь я вновь увидела его прекрасное лицо, целое и невредимое, покрытое чёрной щетиной. Сколько же я пробыла без сознания?

— Он всё время сидел возле тебя, на предложение умыться только отмахивался, — услышала я голос дяди Джеффри. — Равно как и на предложение поесть и поспать.

Я скосила глаза и увидела в нескольких десятках футов от нас, на берегу пруда, небольшую толпу. На том самом берегу, где недавно разыгралась трагедия. Я даже видела то самое дерево, в которое врезался Фрэнк — оно раскололось надвое, как от удара молнии, но удержалось на месте. Тут до меня дошли слова, сказанные дядей Джеффри. Я снова взглянула на Фрэнка.

— Ты голодный… — расстроенно прошептала я.

— Я не мог есть, когда тебе было так плохо, — ответил он, поливая с ладони мою макушку.

— Рэнди уже греет свои фирменные котлеты. — Вновь взглянув на группу, стоящую на берегу, я увидела, что это сказал отец Рэнди — он тоже присутствовал здесь, вместе с моими родителями.

Там было ещё несколько моих родственников. Но смотреть на них было неинтересно, к тому же, даже такое небольшое усилие, как скашивание глаз вбок, добавляло головной боли. Поэтому я вновь стала рассматривать лицо Фрэнка — вот уж на что мне никогда не надоест любоваться. Даже головная боль словно бы стихала при этом. Лучше любого обезболивающего. Кстати, про обезболивающее…

— А можно мне что-нибудь… от головы… — с надеждой прошептала я.

— Топор! — послышалось щедрое предложение с берега.

— Уже не поможет, — другой голос. — Её шею топором уже не взять. Как насчёт бензопилы?

— Стивен, Морган, не смешно, — осадил шутников дядя Джеффри. — Извини, Ники, но никакое человеческое лекарство тебе уже не поможет.

— И нечеловеческое — тоже, — Фрэнк явно был очень расстроен. — Я бы отдал тебе всю свою кровь, до последней капли, но здесь бессильна даже она.

— Ничего, — утешила я его. Говорить становилось всё легче, хотя пока получалось только шептать. — Я потерплю… С ногой было… больнее.

— Если бы это была болезнь, — покачал головой Фрэнк. — Но это совсем другое.

— Твоё тело меняется, — снова подал голос дядя Джеффри. — Каждая клеточка. Отсюда и боль, и невозможность пошевелить руками-ногами. К счастью, те два дня, что были самыми болезненными, ты пролежала без сознания. Сейчас тебе в разы легче, поверь, уж я-то знаю.

— Жаль, что ты не очнулась уже после того, как всё было бы позади, — вздохнул Фрэнк. — С нами обычно так и бывает.

— Твоё перерождение затянулось, — вновь дядя Джеффри. — И когда опасность обезвоживания перевесила — твой организм сделал выбор. Вот почему тебе всё ещё так плохо.

Прохладные губы Фрэнка коснулись моего лба.

— Мне кажется, температура ещё немного упала.

— Сейчас проверим, — дядя Джеффри тут же оказался рядом с нами, не обращая внимания на свою одежду, и снова засунул мне в рот термометр.

Какое-то время все молчали и не двигались, насколько я могла слышать, лишь Фрэнк продолжал поливать мою голову водой. Наконец дядя Джеффри забрал у меня термометр и, взглянув на него, расплылся в улыбке.

— Девяносто шесть! (* 35,5 °C). Ники, такими темпами ты к вечеру уже плясать будешь. Уж не знаю, сама ли ты остываешь, или купание в прохладной воде помогло — но улучшения налицо.

— Мне стало лучше… в воде, — прошептала я. — И шума почти нет… Так хорошо…

— Мы как-то не сообразили, что сейчас твой слух уже изменился, — покачал головой дядя Джеффри, — а отстраняться ты ещё не умеешь. И весь этот гул рухнул на твою бедную больную головушку. Сами-то мы сначала хвораем, а уже потом обретаем все свои сверхспособности. У тебя же всё иначе, мы с таким раньше не сталкивались. Ты просто уникальна, Ники.

— Ага, скажи спасибо Синклеру, — весело подхватил Стивен с берега. — Это ведь он приложил руку к твоему «волшебному» перерождению. Точнее — лапу.

— Я не ставил себе такой задачи, — недовольным голосом пробурчал отец. — Сколько ещё я должен это объяснять? Мне и в голову не приходило, что Ники переродится в пятьдесят лет! Это же всё равно, как гусеница сразу бы стала бабочкой, минуя стадию куколки. Это же невозможно в принципе!

— Как видишь, оказалось возможным, — отец Рэнди. Как же его? Ах, да, Коул. — А могло ли быть иначе? Ты грозился убить её половинку у неё на глазах! Её инстинктам было наплевать на то, что организм не готов.

— И теперь наша бабочка изо всех сил пытается преодолеть отсутствие стадии куколки, — резюмировал дядя Джеффри.

— Так, хватит, прекратите все! — голос мамы прозвучал на удивление твёрдо. — Достаточно того, что Синклер и так себя поедом ест все эти дни, не нужно его ещё и пинать. Ники — его дочь, не забывайте. И если больно ей — ему тоже несладко. Поставьте себя на его место!

С берега раздались нестройные извинения, а потом весёлый голос Рэнди:

— Так, и где тут голодающие? Помощь близка!

Скосив глаза — это делать становилось всё проще, — я обнаружила на берегу пополнение. Рэнди, собственной персоной, бодро шагала к нам, держа в руках какую-то кружку с торчащей из неё трубочкой. Следом за ней ринулся дядя Гейб, и, когда вода уже доходила ей до пояса, подхватил её одной рукой, как ребёнка. В другой руке он держал какую-то миску. Когда он подошёл к нам, я сообразила, почему он подхватил Рэнди — и ему, и Фрэнку вода была выше груди, так что Рэнди накрыло бы с головой.

— Миранда, ты хотя бы иногда смотри, куда идёшь, — пожурил он её, впрочем, явно не надеясь, что его слова будут восприняты серьёзно. Так и оказалось.

— Я могу долго не дышать, — Рэнди дёрнула плечом, и это была её единственная реакция на укор дяди Гейба, после чего она сосредоточилась на мне. — Ники, открой рот.

У меня между губ вновь оказалась трубочка, но на этот раз вместо прохладной воды мне в рот хлынул тёплый, ароматный и необычайно вкусный куриный бульон. И лишь в этот момент я поняла, насколько же проголодалась. Прежде боль и жажда заслоняли от меня это чувство, но если я не ела двое суток — ничего удивительного, что оказалась такой голодной. Мой желудок запел победную песню, которую, видимо, услышали все присутствующие, но мне было всё равно. Быстро высосав кружку до дна, я жадно взглянула на миску в руке дяди Гейба — оттуда шли весьма соблазнительные запахи. Перехватив мой взгляд, Рэнди оглянулась на дядю Джеффри, который вернулся на берег.

— Ей уже можно твёрдую пищу?

* * *

— Совсем немного и маленькими кусочками. И пусть тщательно жуёт. Два дня голодания — это не особо страшно, но лучше подстраховаться.

— Ладно, — кивнув, Рэнди запустила кружку в сторону берега, где её, видимо, кто-то поймал, после чего забрала у дяди Гейба миску, выудила из неё вилку, отломила кусок котлеты и задумалась. — Ники, а ты жевать-то сможешь?

Смогу ли? Глотать я, по крайней мере, могла. Я попыталась подвигать челюстью — получалось не особо успешно. Видимо, заметив мои усилия и верно их истолковав, Рэнди стряхнула кусок с вилки обратно в миску, помяла его, и вновь зачерпнула получившуюся «кашу».

— Чем хороша котлета? Тем, что её практически не нужно жевать, мясорубка уже пожевала её до тебя. Давай, Ники, просто соси её и понемножку сглатывай, это ты уже точно можешь.

И я, действительно, смогла. Погоняв языком вкусную «кашицу» по рту, я осторожно сглотнула. Получилось!

За это время Рэнди скормила Фрэнку пару котлет, хотя он и отнекивался, говоря, чтобы сначала поела я. Но она парировала его возражения, утверждая, что мне всё равно сейчас много есть нельзя, и позже она принесёт для меня ещё что-нибудь, а ему понадобятся силы, чтобы меня «нянчить». И потом, не зря же она притащила сюда столько котлет, не отдавать же их Стивену.

— Отдавать! — раздалось с берега. — Обязательно нужно отдать их Стивену, он-то кочевряжиться не будет, он съест все твои котлеты в один присест!

— И когда это ты стал говорить о себе в третьем лице? — раздался другой голос.

— За котлеты Рэнди я о себе хоть в восьмом лице заговорю. Ты их просто не пробовал, поэтому, тебе не понять!

— Кстати, — аккуратно вкладывая мне в рот очередную порцайку, поинтересовалась Рэнди. — Я не совсем поняла, здесь что, цирк? Или концерт известной рок-группы? Почему тут толпа собралась, хотела бы я знать? Ге-ейб?

— Действительно, — дядя Гейб, всё это время с обожающей улыбкой наблюдавший, как Рэнди командует нами с Фрэнком, оглянулся в сторону берега и нахмурился. — Что за несанкционированный митинг вы тут устроили? Вам что, заняться нечем?

— Но нам интересно, — голос Оливии, дочери дяди Джеффри.

— Мы раньше ничего подобного не видели, — а это уже Питер.

Там что, вся семья собралась? Скосив глаза, я увидела, что на берегу топчется уже человек двадцать, если не больше.

— Тоже мне, нашли диковинку! — воскликнул дядя Гейб. — Ники внешне вообще не изменилась, ни рогов, ни копыт, ни чешуи. Хотите полюбоваться на уродцев — погуглите слово «кунсткамера».

— Но у нас такого ещё не было, — снова Стивен. — Мы же не лезли, пока она в палате лежала. А здесь вроде как общественное место.

— Гейб, рявкни на них! — попросила Рэнди.

— Так, шутки в сторону, — дядя Гейб был само воплощение грозного главы клана, и неважно, что он стоял по грудь в воде с Рэнди на руках. — Считаю до трёх. Остаются Синклер, Элоиз и Джеффри. Любого другого, кого увижу после цифры «три», отправлю чистить свинарник. Вручную. Ра-аз.

— В свинарнике уборка навоза автоматизированная, — голос Моргана.

— А я отключу. Два-а.

— Может, всё же коровник? — а это Стивен. Вот же неугомонный. — На коровник я согласен, мне ОЧЕНЬ любопытно. И очень хочется остаться.

— Свинарник. Три!

Я услышала едва заметный свист воздуха и, взглянув на берег, увидела, что там остались только три фигуры.

— Гейб, ты волшебник! — смеясь, воскликнула Рэнди, отправляя Фрэнку в рот очередной кусок котлеты. — Похоже, ты нашёл, чем их припугнуть. Даже мой отец убежал!

— Чистка навоза не всегда была автоматизирована, — пожал дядя Гейб плечами. — В своё время мы всё это делали, так что, повторения вряд ли кто захочет. Извините, ребята, что поднял эту тему «за столом».

— Я не особо впечатлительный, — улыбнулся Фрэнк. — Или слишком голодный.

— Я тоже, — подхватила я. — Спасибо, дядя Гейб. А то я уже начала себя чувствовать двухголовым уродцем, заспиртованным в банке.

— Кстати, о дядях. Ники, может, пора уже звать меня просто по имени, а? От твоего «дядя», я чувствую себя таким стариком. К тому же, ты теперь официально взрослая, так что…

— Верно! — подхватила Рэнди. — Ты, действительно, по всем параметрам теперь взрослая, хоть завтра замуж выходи.

С берега раздался стон, а потом чуть слышные причитания отца:

— Сам… Своими руками!..

— Договорились? — не обращая на него внимания, уточнил дядя Гейб. — Просто Гейб.

— Просто Джеффри, — донеслось с берега.

— Просто Фрэнк, — а это уже предназначалось Рэнди.

— Да это я для малышек, — оправдалась она и добавила: — Фрэнк.

— Г-гейб, — я всё же слегка запнулась. — Джеффри.

В принципе — ничего сложного, дело привычки. Приучилась же я собственного отца звать по имени, а это сложнее. И если вдуматься — это, действительно, в каком-то смысле, веха. Я теперь взрослая.

— Ну, вот, теперь вы сыты, — удовлетворённо глядя в пустую миску, констатировала Рэнди. — И у меня на душе спокойно. Попозже принесу ещё что-нибудь. Что вы хотите?

— Ники не помешала бы овсянка, — ответил за меня дя… то есть Джеффри. Мы с Рэнди синхронно скривились, только её гримаса была более ярко выражена.

— Никакой овсянки, — одними губами, чтобы Джеффри не услышал, произнесла она, и я в ответ улыбнулась, насколько мне позволили плохо слушающиеся мышцы.

— Я тоже могла бы что-нибудь приготовить для Ники, — подала голос мама. — Что-то, что не нужно жевать. Например, омлет.

— Думаю, к тому времени Ники вполне уже сможет жевать, — предположил Джеффри. — Но пока всё же лучше давать ей мягкую пищу, хотя бы сегодня.

— Пожалуй, вы, Элоиз, действительно, лучше знаете, что Ники любит, — виновато пробормотала Рэнди. — Извините, что пыталась всё взять на себя. Похоже, у меня на самом деле есть некий пунктик — все должны быть сыты, — но мне в юности пришлось пожить впроголодь, так что…

— Ну что ты, Рэнди, не извиняйся. Ведь мне даже в голову не пришло, что Ники может быть голодной. Она же только-только очнулась, даже пошевелиться не могла. Мне почему-то казалось, что еда — это совсем не то, что ей нужно в данный момент. Всё как-то быстро произошло. А ты вот догадалась. Спасибо тебе. Ты просто ангел!

— Опять! — застонала Рэнди и покраснела. — Ну, какой я ангел?

— Обыкновенный, с крылышками, — хихикнул Гейб. — И мне никогда не надоест тебе это говорить.

— Ладно, принц Габриэль, пошли домой, — вздохнула Рэнди, явно смирившись. — Оставим Ники спокойно выздоравливать. Но мы ещё вернёмся. Нам-то чистка свинарника не грозит, верно?

— Тебе — точно нет. Пока, ребята, — и дя… Гейб направился к берегу, а выйдя, перехватил Рэнди поудобнее и, с ней на руках, исчез за деревьями, окружающими пруд.

— Принц Габриэль? — мне даже удалось слегка поднять брови. Фрэнк глянул куда-то вдаль, потом улыбнулся.

— Рэнди придумала для Джереми, своего братишки, сказку про принцессу Миранду и заколдованного принца Габриэля, которого злая ведьма Линда превратила в пантеру. И человеческий облик ему вернул только поцелуй принцессы.

— Знаешь, в каком-то смысле Рэнди действительно вернула дя… то есть Гейбу человеческий облик. Ты не знал его раньше, но, поверь, разница заметна.

Невероятно, какие длинные предложения я уже могу свободно произносить. Челюсть пока ещё еле двигалась, но губы уже никаких особых проблем не испытывали, да и голос уже прорезался, пусть и негромкий.

— Джеффри, а почему у меня губы шевелятся, а пальцы — нет? — поинтересовалась я.

* * *

— Потому что мягкие ткани перестраиваются быстрее. Все мы, очнувшись, были словно полупарализованы, но это быстро проходило. У тебя всё происходит медленнее, но, в принципе — в той же последовательности. Так что, тебе нужно всего лишь потерпеть.

— Мне уже лучше, — поспешила я всех порадовать. — Голова болит меньше, и тело тоже почти не ломит. И уже не так жарко. Мне, правда, намного лучше.

А ведь я очнулась всего лишь — сколько? Час назад? Полтора? Определённо не больше двух. И уже такие явные изменения. Не знаю, насчёт «пойду плясать», но такими темпами у меня перестанет всё болеть в ближайшее время. И это здорово!

— Джеффри, я думаю, тебе нужно пойти, отдохнуть. Мам, пап, и вам тоже.

— Но Ники… — растерянно проговорила мама.

— Элоиз, Ники права, — прервал её Джеффри. — Теперь она вне опасности, кризис миновал. Всё, что ей сейчас нужно, это покой и прохлада. И время. В моем присутствии нужды точно нет. Пойду-ка я домой, Джулия меня уже, наверное, заждалась. Фрэнк, когда температура Ники приблизится к нормальной, можешь вынести её из воды. Впрочем, ты и сам, я думаю, сообразишь, что для неё лучше.

И он исчез среди деревьев. Мои родители продолжали топтаться на берегу, не зная, какое решение принять.

— Пап, мне кажется, маме нужно отдохнуть. Мам, знаешь, чего бы я хотела поесть, когда смогу жевать? Блинчиков со сметаной. Если бы ты сейчас отдохнула, а потом…

— Да-да, блинчики! — мама явно приняла решение. — Пойдём, Синклер. Не помню, есть ли у нас дома сметана. Пожалуй, стоит зайти в цех, взять баночку. Тем более, мы совсем рядом от него. Синклер?

— Ты предлагаешь оставить их здесь одних? — голос отца звучал ошарашенно.

— Да, предлагаю. Мальчик прекрасно позаботится о ней, он уже доказал это. А ты и так уже наделал достаточно дел. Пойдём.

— Ладно, — он хмуро глянул на Фрэнка, и я осознала, что чётко вижу каждую морщинку на его лице, хотя мы были футах в сорока от берега. Ну, конечно, моё зрение тоже стало лучше, просто прежде собственные тяжёлые веки, да и сильный жар, мешали мне это осознать.

— Позаботься о моей девочке, — сурово сказал отец Фрэнку, потом перевёл взгляд на меня. — Прости, Ники. Мне очень жаль.

После этого он подхватил маму на руки и исчез.

— Наконец-то мы одни, — довольно улыбнулась я, но тут же насторожилась. — Нет, не одни. Там кто-то есть!

После ухода родителей, я ясно почувствовала запах кого-то ещё, того, кто стоял за деревьями с другой стороны пруда. Запах был вроде бы знакомый, но определить кто это, я пока не могла — усилившееся обоняние тоже было для меня чем-то новым, и мне просто не с чем было сравнивать.

В своей прежней жизни я не чувствовала запахов людей, точнее — не различала их. То есть, я могла чувствовать запах пота, или духов, например, но теперь я стала осознавать, что у каждого есть свой запах, такой же индивидуальный, как и внешность. Впрочем, кое-что я всё же узнать смогла.

— Клубника!

— Да, клубника, — с улыбкой сказала Саманта, выходя из-за деревьев. — Я принесла тебе ягоды, но когда подходила, услышала слова Гейба. Знаешь, мне как-то совсем не улыбается отправиться чистить свинарник — то ещё удовольствие. Поэтому я решила подождать, когда он будет достаточно далеко.

С этими словами она перешла пруд по плотине, а потом подошла к нам, так же, как и остальные, не обращая внимания на то, что вся её одежда намокла. В руках у неё была голубая пластиковая миска.

— Вот, я почистила и порезала ягоды, тебе не придётся их жевать. Если захочешь добавки, просто крикни, и я принесу ещё. Поправляйся. Пока, Фрэнк.

С этими словами она опустила миску мне на грудь, погладила меня по голове, вернулась на берег, махнула нам рукой и убежала.

— Клубника! — я с восторгом смотрела в миску.

— Ты заметила, что слегка повернула голову, когда Саманта появилась на том берегу? — у Фрэнка был другой повод для восторга. — Не только глаза, а всю голову!

— Правда? — я этого не заметила. Попробовала подвигать головой — ничего не вышло. — Не получается.

— Видимо, сознательно ты этого пока делать не можешь. Ничего, лиха беда начало.

И, подхватив кусочек клубники, Фрэнк положил мне его в рот. Я раздавила ягоду языком об нёбо и застонала от невероятного блаженства. Видимо, и мои вкусовые рецепторы работали теперь в несколько раз лучше. И не только от голода мне показались такими вкусными и бульон, и котлеты.

Проглотив ягоду, я жадно приоткрыла рот. Фрэнк ничего не сказал, лишь приподнял бровь, вкладывая в него следующий кусочек, и до меня дошло, что мне удалось подвигать не только головой, но и челюстью. Но я решила не озвучивать своё открытие, поскольку рот был нужен мне для более важного и вкусного процесса.

Когда миска опустела наполовину, я заявила, что наелась, и настояла, чтобы Фрэнк доел остальное. Ему тоже нравится клубника, я в этом не сомневалась, и наблюдая, как он лакомится ягодами, получала не меньшее удовольствие, чем от личного поедания клубники.

Опустевшая миска уже не стояла на моей груди, она всплыла и покачивалась на воде, но меня занимало не это.

— Фрэнк, подними мою левую руку, пожалуйста. — И когда он, взяв за запястье, вынул мою руку из воды, я с гордостью продемонстрировала ему свои чуть подрагивающие пальцы. — Видишь! Скоро я смогу двигаться!

Счастливо улыбаясь, Фрэнк перецеловал каждый мой пальчик, а потом прижался прохладными губами к моему лбу.

— И температура у тебя заметно падает. Скоро мы сможем выйти из воды.

— Мне тут нравится, — улыбнулась я. — Вода такая мягкая, она не только охлаждает, у меня мышцы и кости меньше болят. Я так тебе благодарна, что ты меня сюда принёс. Это было такое облегчение…

— Жаль, что я не додумался до этого сразу. Только когда ты пожаловалась на шум, я решил унести тебя подальше от домов, и первым пришедшим мне в голову местом была эта запруда. Расстояние как раз подходило. А вода… Понимаешь, когда ты пылала в жару, мы обсуждали, есть ли какая-то возможность как-то облегчить твои страдания. Но даже если бы мы поместили тебя в морозилку — это бы не помогло. И у моего, и у твоего вида эта повышенная температура при перерождении отличается от человеческой, возникающей при разных заболеваниях. И среди прочего — она не сбивается. Ни лекарствами, ни внешними воздействиями — льдом, холодными обтираниями. Пока организм не перестроится — она не упадёт. Мы могли лишь надеяться, что основной жар спадёт до того, как ты очнёшься. Не получилось.

— Но холодная вода помогла! Моя температура стала падать.

— Она начала падать до того, как ты очнулась. Но я подумал, что даже если вода не собьёт жар, она всё равно сможет облегчить твои страдания.

— Так и вышло! У меня было чувство, что меня вырвали из ада. — Мне очень хотелось прикоснуться к Фрэнку, поэтому я попросила: — Положи мою руку себе на шею, пожалуйста.

Он тут же исполнил мою просьбу, и я смогла гладить пальцами его кожу и волосы. И пусть у меня двигались пока только кончики пальцев, но этот тактильный контакт был мне совершенно необходим. Какое-то время мы молчали, наслаждаясь прикосновениями друг друга — Фрэнк в это время нежно гладил моё лицо, — и я была готова застыть так навеки, но вместе с улучшающимся самочувствием во мне проснулось любопытство.

— Фрэнк, расскажи, что было потом?

— Потом?

— Ну, после того, как я сознание потеряла. Что было потом? Ты сильно пострадал? А когда я вновь обратилась в человека?

— Я совсем не пострадал, Солнышко. Да, твой папочка знатно меня отделал, но я восстановился через пару минут после того, как он перестал меня лупить.

— Не надо было ему позволять! И если ты не хотел защищаться, опасаясь его поранить, нужно было убежать.

— Как это — убежать? И оставить тебя? — Фрэнк был явно ошарашен моим предложением.

— Да нет же. Не совсем убежать. Просто от моего отца. Судя по видео драки Рэнди и Линды — вы двигаетесь быстрее. Ты мог бы просто бегать от него кругами по поляне, и он бы тебя не догнал.

— Я никогда не убегал от ответственности. И я заслужил наказание.

— Ох, не выдумывай! Если ты забыл — то это именно я подбила тебя на все эти наши… эксперименты.

— Но я не противился. Потому что сам этого хотел.

— Меня тебе не убедить — твоей вины здесь нет! Ладно, проехали. Лучше расскажи, что было дальше?

* * *

— Дальше? Ты обратилась. Прямо в руках у Гидеона.

— Вот почему я смогла вырваться, — сообразила я. — Я его не поранила?

— Нет. Он же держал тебя сзади, ты его даже не задела. Потом ты врезалась в своего отца, отшвырнула его, добралась до меня и выключилась. Ох и перепугала же ты меня в тот момент!

— Тем, что обратилась?

— Нет, этим ты перепугала своих близких, для меня это не было таким уж сильным шоком. Может, потому, что у нас обращение в этом возрасте, в принципе, нормально. Я был, конечно, шокирован, но не испуган. А перепугался я, когда ты «выключилась». Ты сразу же после этого обратилась обратно в человека, и от тебя полыхнуло таким ужасным жаром… Вот это действительно было страшно.

— Я обратилась прямо там? У всех на виду? Голая?!

Я почувствовала, как мои щёки обдало жаром, который ничего общего не имел с повышенной температурой.

— Не переживай, всё было не так уж и страшно. Ты лежала практически на животе, и самое красивое никто не увидел. Конечно, попка твоя была выставлена напоказ, — я застонала и зажмурилась от смущения, — но это длилось долю секунды. Саманта первой очнулась и быстренько натянула на тебя мою футболку — она укрыла тебя, как платье. Кстати, она и сейчас на тебе, никому как-то не пришло в голову тебя переодеть. А вот Синклеру пришлось возвращаться домой, завернувшись в плед.

— Ещё бы, — захихикала я. — Свою-то одежду он разодрал вдрызг. Как и я свою. Издержки обращения, вам в этом деле проще. Кстати, о пледе. Ты узнал, что вообще мои родители делали здесь с пледом и корзинкой для пикника? И почему с ними пришли Гидеон и Саманта? Да и остальные откуда взялись? Неужели нас кто-то сдал, как и опасалась Рэнди? Мне сложно в такое поверить…

— И не верь. Никто нас не сдавал, успокойся. Просто совпадение. Твои родители решили устроить семейный пикник, пообщаться в неформальной обстановке, так сказать. Узнать меня получше. Ну, а где ты любишь проводить время, знает вся Долина. И пришли они вдвоём, остальные примчались на вопли твоего отца. А «клубничная парочка» просто находилась ближе всех, поэтому они и оказались здесь первыми.

— Теперь понятно. Просто Гидеон меня схватил практически сразу, словно пришёл сюда одновременно с родителями.

— И хорошо, что он остановил тебя. Сунься ты в тот момент к нам — могла бы пострадать. Так что, я благодарен ему.

— А знаешь — я тоже. Ну, сунулась бы я тогда к вам, и что? Не думаю, что папа меня бы ударил, хотя мог бы, конечно, случайно задеть, не заметив. И задень он меня — всё бы тут же прекратилось. Но ничего бы не изменилось. И нам пришлось бы ждать ещё двадцать пять лет. А теперь уже не придётся. В общем, что ни делается — всё к лучшему.

— Вот только перерождение далось тебе очень нелегко. Мне жаль. Я узнавал у Джеффри — оно у вас проходит гораздо легче нашего, но твоё даже наше переплюнуло.

— Ну и что? Конечно, когда я очнулась, мне было ОЧЕНЬ плохо. Но с того момента, как ты принёс меня сюда, мне с каждой минутой всё легче. И теперь уже вполне терпимо. А скоро будет вообще замечательно.

— Не забывай, что тебе ещё придётся приспосабливаться к своему новому телу. Пока ты столкнулась только с шумом. Но когда вновь начнёшь владеть своим телом — обнаружишь, что на самом деле ты им совсем не владеешь. Ты начнёшь ломать мебель, рвать одежду и книги, давить любые мелкие предметы, которые возьмёшь в руки.

— Всё настолько плохо?

— Даже хуже.

— Мне, конечно, про подобное рассказывали, но для меня всё это было так далеко. А оказалось — совсем близко. И долго я буду опасной для окружающего мира?

— Бывает по-разному. Один из моих внучатых племянников практически с первых же дней умудрялся быть осторожным и не наносить своим вещам и жилищу большого вреда. А ещё один родственник почти год приспосабливался. И, мне кажется, так до конца и не приспособился. По крайней мере, с электронной техникой у него до сих пор сложные отношения — он предпочитает вообще к ней не прикасаться. Но в среднем, основная адаптация длится от пары недель до пары месяцев — за это время наши тела переучиваются прикладывать меньше усилий для привычных действий. Не думаю, что наши виды в этом сильно отличаются.

— Итак — несколько недель я буду настоящим стихийным бедствием, — вздохнула я.

— Но есть и определённые преимущества? — хитро улыбнулся Фрэнк.

— Какие?

Вместо ответа он прижался своими губами к моим. В первые секунды я лишь бездумно наслаждалась поцелуем, пока не сообразила, чем он отличается от предыдущих. Это открытие заставило меня широко распахнуть закрывшиеся от удовольствия глаза и ахнуть:

— Фрэнк! Твои губы. Они мягкие!

— Точнее, это твои стали твёрдыми, сравнявшись по плотности с моими, — Фрэнк не скрывал широкой, радостной улыбки. — Мы теперь равны, Ники. И я могу обнимать тебя, не сдерживаясь, не боясь повредить тебе неловким движением. Теперь я могу целовать тебя так, как мечтал с момента нашей встречи.

Он снова прильнул к моим губам, и я уже начала растворяться в его смелом, страстном поцелуе, как раздавшийся за спиной голос заставил меня замереть.

— Еда?

— Какая еда? — в расстройстве застонала я, отрываясь от любимых губ. — Неужели мы не можем хоть немного побыть вдвоём?

— Еда? Еда? — голос был мне совершенно незнаком, я не узнавала его.

— Солнышко, что случилось? — Фрэнк встревоженно смотрел на меня, явно ничего не понимая. Он что, не слышит?

— Кто там пришёл, — спросила я его. — Мне не видно.

— Мы здесь совершенно одни. На милю вокруг никого нет. Ближе всех Саманта и Гидеон, но они в своей теплице, остальные ещё дальше.

— Еда? — голос звучал совершенно отчётливо и совсем рядом. С трудом, мне даже показалось — со скрипом, я повернула голову и… никого не увидела.

— Еда? — снова этот голос! Теперь я чётко могла чувствовать, откуда он исходит. Но в этом месте определённо никого не было. Точнее — не было никого, кто мог бы говорить.

Я уставилась на голубую пластиковую миску из-под клубники, покачивающуюся на воде футах в пяти от нас — я и не заметила, как она уплыла, — и утку, которая пыталась что-то найти на дне этой пустой миски. Поняв, наконец, тщетность своих усилий, она подняла голову и взглянула прямо на меня.

«Еда нет…» — прозвучал у меня в голове разочарованный голос, и утка уплыла куда-то в заросли камыша. Какое-то время я ошарашенно смотрела ей вслед, пытаясь осмыслить произошедшее, а потом с трудом повернула голову, глядя на Фрэнка совершенно обалдевшими глазами.

— Солнышко, что случилось? — заволновался он.

— Ой, Фрэ-энк… — я всё никак не могла прийти в себя. — Кажется, я только что слышала мысли Миссис Клювдии…