Глава 26

К полудню деревня уже захлебнулась в суете.

Крики, мычание, топот, плач детей, ругань мужиков, лай собак — всё слилось в один липкий, изматывающий шум. Зоря переходила от двора к двору, раздавала указания, смешивала отвар, щупала пульс у скотины, ругалась, заставляла таскать воду и уголь, но внутри всё сильнее крепло одно: здесь она только затыкает дыры. Источник — не здесь.

Источник там. В низине. У реки.

Она вышла со двора Савки, вытерла руки о передник и резко повернулась к Степану, который всё ещё крутился поблизости, не в силах решить — помогать ей или просто ходить следом от ужаса.

— Мне нужна дорога к нижнему лугу.

Он опешил.

— Сейчас?

— Нет, через три дня, когда всё передохнет окончательно.

— Зоряна… — Он сглотнул. — Может, не надо туда одной?

Она посмотрела на него устало.

— Очень хорошо, что ты догадался об этом только сейчас.

— Так я ж…

— Если боишься — не ходи.

Степан замялся, оглянулся на дома, на дым над крышами, на свой двор где-то дальше по улице. Страх в нём боролся с совестью недолго.

— Я до края доведу, — буркнул он. — Дальше уж сама.

— И на том спасибо.

Они пошли за околицу.

Чем дальше оставались дома, тем тише становилось. Крики и возня деревни уходили назад, растворялись. Под ногами снова появилась трава, потом узкая колея, потом сырая тропа между кустами. Солнце всё ещё стояло высоко, но здесь, ближе к реке, воздух был другой — тяжёлый, влажный, с болотной сладковатой тухлинкой, едва уловимой, но неприятной.

Степан шёл молча и всё чаще оглядывался.

— Здесь, — сказал он наконец, остановившись у старой ивы. — Дальше луг и спуск к воде. Наши там пасли.

Зоря кивнула.

— Иди назад.

— А ты?

— Я потом.

Он хотел что-то сказать, но передумал. Только перекрестился, причём быстро, неловко, словно стыдился самого жеста, и заторопился прочь.

Зоря осталась одна. Ветер шевелил высокую траву. Где-то стрекотал кузнечик. И больше — ничего.

Ни птиц. Ни обычного речного шума. Ни того живого лесного гомона, к которому она привыкла.

Тишина здесь была нехорошая. Зоря медленно пошла вниз.

Нижний луг выглядел почти обманчиво спокойно. Сочная трава, клочья тумана в низинках, блеск воды между камышами. Если не знать, что с утра здесь побывало стадо, а к полудню скот начал валиться в хлевах, можно было бы решить, что место как место.

Но Зоря знала. Она присела на корточки у водопоя, коснулась земли.

Сырая. Липкая. Пахла илом и чем-то ещё. Не гнилью. Не просто тиной. Чем-то старым, как залежавшаяся в подполье вода, в которую много лет никто не заглядывал.

Она провела пальцами по траве, поднесла к лицу, понюхала. Да. След был. Тонкий. Почти стёршийся. Но чужой этой земле.

Зоря выпрямилась и посмотрела на реку.

Вода шла медленно, тёмная, с белёсой рябью у берега. Камыши стояли почти неподвижно. На поверхности плавали редкие жёлтые листья, хотя до осени было ещё далеко. У самой кромки виднелась узкая полоска грязи, будто воду недавно взбаламутили и она не успела отстояться.

— Покажись, — тихо сказала Зоря.

Никто не ответил. Она прикрыла глаза. Прислушалась не ушами — тем, что в ней было старше слов. Тем, что бабка звала «слухом под кожу». И почти сразу это почувствовала.

Под лугом. Под водой. Под корнями ила. Не живое. Но и не мёртвое до конца. Как заноза, давно ушедшая в плоть земли и вдруг начавшая гноиться. Зоря медленно втянула воздух. После Мирона здесь что-то сдвинулось.

Не он сам, нет. Не его смерть как таковая. А то, что смерть случилась именно здесь — на дурном месте, у старой воды, где и без того было тонко. Что-то разбудило низину, растревожило. И теперь мерзость поднималась не на людей — пока нет, — а на всё, что брало воду и траву у берега.

Она шагнула ближе. И в этот момент вода у камышей едва заметно шевельнулась. Не от ветра. Как будто кто-то прошёл под самой поверхностью.

Зоря замерла. Шевеление прекратилось. Она не отступила. Только медленно развязала мешочек на поясе, достала щепоть соли, сухую полынь и маленький чёрный камень, гладкий, тёплый от тела.

— Ну конечно, — пробормотала она. — Не могло всё кончиться просто.

Соль она сыпанула полукругом себе под ноги. Полынь растёрла в ладони, бросила на воду. Камень зажала в кулаке.

— Леший здесь ни при чём, — сказала она уже громче, больше себе, чем кому-то ещё. — И водяной, похоже, тоже. Значит, что-то старое. Или привязанное.

Снова шевельнулась вода. Теперь дальше. Словно обходя её по дуге. Зоря смотрела не мигая.

— Я тебя чувствую, — тихо сказала она. — И если ты думаешь, что будешь жрать их скот, пока люди молчат и крестятся, то у меня для тебя плохая новость.

Ответом стал холод. Не ветер. Не речная сырость. Именно холод — сухой, внутренний, прошедший вдоль позвоночника. Кто-то слушал. Кто-то был здесь.

Она медленно опустилась на одно колено, коснулась чёрным камнем земли и шёпотом произнесла несколько слов — старых, колючих, без молитвенной мягкости. Не просьба даже. Зов. Метка. Напоминание, что она не просто баба с травами, а та, кто имеет право говорить с тьмой не с испугом, а по делу.

Воздух будто сгустился. Камыши впереди дрогнули разом. И тогда из воды поднялось лицо.

Не полностью. Не как живое существо выходит на берег. Скорее — проступило.

Бледное. Женское. С расплывающимися чертами, будто слепленное из речной мути и утопленных воспоминаний. Волосы тянулись по воде чёрными нитями. Глаза были слишком тёмными, без блеска, без живого дна.

Зоря не вздрогнула. Только медленно сжала камень сильнее.

— Ты, — сказала она.

Лицо на воде не шевельнулось, но вокруг него пошли мелкие круги.

— Мирона взяла ты?

Вода тихо плюнула пузырём. Не ответ. Но признание достаточно ясное. Зоря скривилась.

— Голодная, значит.

Лицо будто улыбнулось. От этого движения по поверхности побежала тонкая маслянистая дрожь.

— На людей не лезешь пока. Только на их хозяйство. Проверяешь, сколько можешь взять.

В камышах что-то тихо захлюпало. Зоря посмотрела прямо в тёмные глаза.

— Назад уйдёшь.

Тишина. Потом по воде разошлось ещё одно кольцо. И в голове у неё — не ушами, а где-то глубже — словно прошелестело: нет. Очень тихо. Почти беззвучно. Но ясно. Зоря почувствовала, как под ногтями холодеют пальцы. Вот, значит, как. Это была уже не просто поднявшаяся дурная сила. Оно научилось держаться. Цепляться. Отвечать.

Она медленно встала.

— Ладно, — сказала почти спокойно. — Значит, по-хорошему не хочешь.

Лицо на воде не исчезало.

Смотрело. Ждало.

Зоря снова оглядела луг, воду, камыши, низкие корни ивы, чёрную полосу ила. Одной ей сейчас не вычистить это место. Можно поставить преграду, ослабить, связать, отсечь скот от воды. Но чтобы выдрать такую дрянь с корнем, понадобится ночь, сила, помощь леса… и, возможно, кровь.

При этой мысли она зло выдохнула.

— Как же вы все мне надоели, — сказала она реке.

Словно в ответ за спиной хрустнула ветка. Зоря резко обернулась. Никого. Только ветер чуть качнул высокую траву. Но ощущение чужого присутствия осталось. Не речного. Живого. Она сузила глаза.

— Если это ты, Яр, — сказала в пустоту, — то я тебя потом сама утоплю.

Тишина. Ни ответа, ни движения.

Зоря ещё секунду всматривалась в край луга, потом снова посмотрела на воду. Лицо уже исчезло. Только круги ещё расходились по чёрной поверхности, медленно, лениво, будто насмехаясь. Она убрала камень обратно в мешочек и начала отходить от берега — не спиной, не теряя воды из виду.

Сделав шагов десять, остановилась и быстро, чётко набросала мелом на ближайшем валуне знак отсечения. Потом второй — на старом корне ивы. Между ними рассыпала соль и сухой зверобой.

Пока хватит. Не решит. Но задержит. Когда Зоря наконец поднялась обратно к тропе, лицо её было бледным и злым. Теперь она знала точно: это не болезнь, не порча в привычном смысле, и не просто дурная вода. У реки проснулось нечто, что уже попробовало человеческую смерть и теперь тянулось дальше. А значит, следующая беда — только вопрос времени.