Глава 28

В доме быстро стало тесно от приготовления.

Не потому, что места вдруг стало меньше, — просто вся горница наполнилась делом, тревогой и запахами, от которых даже Кузьма начал чихать с таким видом, будто его лично оскорбили магией. На столе лежали чёрные свечи, моток льняной нити, нож, мел, мешочки с солью и травами, маленькая глиняная миска, кусок серого холста, спички, два пузырька с настойкой и старый тёмный камень, который Зоря то и дело брала в руку, будто проверяя, на месте ли он.

Сумерки за окном сгустились окончательно.

Теперь в стёклах отражалась только изба: жёлтый свет лучин, тени по стенам и сама Зоря — быстрая, сосредоточенная, с собранными в тугую косу волосами и лицом, которое чем дальше шёл вечер, тем меньше походило на человечески обычное. Не страшное. Просто слишком спокойное.

Такое спокойствие всегда значило одно: внутри у неё всё уже решено.

Кузьма сидел посреди стола, обхватив лапками маленький мешочек, и следил за происходящим с видом старого полководца, которого забыли предупредить, что он участвует не в военном совете, а в собственном кошмаре.

— Напомни мне ещё раз, — сказал он, глядя, как Зоря заворачивает нож в чистую ткань, — зачем вам туда идти ночью, когда вся нечисть именно ночью и любит распускаться?

— Потому что днём она прячется глубже, — ответила Зоря, не отвлекаясь. — Ночью грань тоньше. Легче выманить.

— Вот! — Кузьма взвился. — Ты сама слышишь, как это звучит? “Ночью грань тоньше”! Нормальные люди после таких слов ложатся спать лицом к стенке и никуда не ходят!

— Я не нормальный человек, — сухо сказала Зоря.

— А я, между прочим, очень даже нормальный домовой и потому имею право страдать за всех.

Он драматично сложил лапки на груди. Яр, сидевший у стены и затягивавший пояс поверх чистой рубахи, поднял на него глаза.

— Это у тебя получается лучше всего.

— Не завидуй.

— Даже не думал.

Зоря обернулась как раз вовремя, чтобы заметить, как Яр слишком быстро выпрямился и едва заметно поморщился.

Её лицо сразу стало холоднее.

— Сядь.

— Я стою.

— Ненадолго, если продолжишь делать вид, что всё в порядке.

— У меня всё в порядке.

Кузьма закатил глаза так выразительно, что, будь он чуть крупнее, мог бы упасть навзничь.

— Ой, началось.

Зоря подошла к Яру, остановилась перед ним и скрестила руки на груди.

— Подними рубаху.

Он помолчал.

— Сейчас?

— Нет, на Пасху. Подними.

Кузьма мигом подскочил и уселся на край лавки поудобнее.

— Я ничего не пропущу, — заявил он. — Это уже не дом, а представление за мои же нервы.

Яр нехотя приподнял край рубахи. Зоря сразу увидела: повязка на боку пока держалась, но кожа вокруг раны снова налилась тёмным, а сам он держался на упрямстве и желании не уступать — больше ни на чём. Она вздохнула сквозь зубы.

— Я так и знала.

— Что именно?

— Что ты опять напряжён, как дубовый кол.

— Очень обидное сравнение.

— Потерпишь.

Она взяла со стола новую полоску ткани, пузырёк с мазью и присела рядом.

— Рубаху выше.

— Зоря...

— Молчи.

Он послушался. Кузьма подпёр щёку лапкой и мечтательно сказал:

— А ведь совсем недавно вы ещё просто ругались. Как быстро растут отношения в условиях повышенной смертности.

— Кузьма, — не поднимая головы, произнесла Зоря, — выйди в сени и подумай о своём поведении.

— Не могу. У меня здесь сюжет.

Она размазала мазь по краям раны. Яр коротко вдохнул и сжал зубы.

— Больно? — спросила она, хотя и так видела.

— Нет.

— Врёшь.

— Не очень.

— Врёшь.

Кузьма немедленно поддакнул:

— Врёт. Я с утра на него смотрю, он весь из себя “крепкий мужик”, а сам, когда думает, что никто не видит, морщится так, будто у него душа в ребре застряла.

— Ты невозможен, — пробормотал Яр.

— Я полезен, — гордо поправил домовой. — Это разные вещи.

Зоря закончила перевязку и затянула ткань крепче, чем утром. Яр зашипел сквозь зубы.

— Вот теперь хорошо, — сказала она.

— Издеваешься.

— Лечу.

— Очень похоже.

Она подняла глаза на его лицо — бледное, упрямое, усталое — и на секунду задержалась дольше, чем собиралась.

Слишком близко. Слишком тихо. Слишком ясно стало видно, что он и правда пойдёт, даже если придётся держаться за неё весь путь. Зоря отвела взгляд первой.

— Если станет хуже в дороге, скажешь сразу.

— Хорошо.

— Не “хорошо”, а скажешь.

— Скажу.

— И без глупостей.

— Это не ко мне.

Кузьма хрюкнул от смеха.

— Ещё как к тебе.

Зоря выпрямилась, убрала мазь и отошла к столу.

— Теперь слушайте оба, — сказала она. — Если всё пойдёт нормально, я поставлю круг, вызову эту дрянь к границе и попытаюсь отсечь её от воды и луга. Не выгнать совсем — на это сил не хватит, — а хотя бы связать и запереть на месте.

— А если не нормально? — спросил Кузьма уже без шутки.

Она замолчала на миг.

— Тогда будет хуже.

— Очень обнадёживает, — жалобно сказал домовой.

— Я не для обнадёживания.

Яр медленно поднялся с лавки — на этот раз аккуратнее, и Зоря это оценила хотя бы тем, что не приказала ему немедленно лечь обратно.

— Что от меня нужно? — спросил он.

Она посмотрела на него. И впервые за весь вечер ответила без колкости.

— Не лезть в круг. Что бы ни увидел. Что бы ни услышал. Если она начнёт говорить — не слушать. Если полезет в голову — держаться за что-нибудь живое и настоящее. За землю. За боль. За меня, если придётся. Но не отвечать ей.

Яр чуть кивнул.

— Она может говорить со мной отдельно?

— Может. Может показывать что угодно. Людей. Память. Страхи. То, чего нет. Или то, что было и до сих пор болит. Ей нужно не напугать, а расшатать. Вытянуть из тебя шаг туда, куда не надо.

— Понял.

— И если я скажу уходить — уйдёшь.

Он сразу посмотрел на неё иначе.

— Нет.

Зоря закрыла глаза. Кузьма тяжело вздохнул.

— Ну конечно. Было бы слишком просто.

— Яр...

— Если ты потеряешь сознание, тебя вытаскивать кто будет? Твой характер?

— Мой круг.

— Который может сломаться.

— Я не собираюсь его ломать.

— А она собирается.

Это прозвучало слишком спокойно. Слишком разумно. Зоря сжала край стола и промолчала. Кузьма вдруг спрыгнул на пол и засуетился у ларя.

— Так, всё. Раз вы оба одинаково упрямые, я, как единственный здравый ум в доме, требую меры предосторожности.

— Это сейчас страшно прозвучало, — заметил Яр.

— И правильно. — Домовой вытащил что-то из-под старого полотенца и с торжеством положил на стол. — Вот.

Это оказался маленький мешочек, сшитый из грубой ткани и перетянутый красной ниткой. Зоря нахмурилась.

— Кузьма...

— Даже не начинай, — перебил он неожиданно твёрдо. — Я знаю, что это не чудо-спасение и не от большой беды. Но тут домовая зола, печной уголёк, клочок твоего старого передника и яблочная косточка с Спаса. На дорогу хватит. Отведёт лишний глаз. Может, хоть немного.

Он протянул мешочек Яру. Тот не сразу взял.

— Ты серьёзно?

— Представь себе, да. Я, между прочим, тоже умею быть полезным не только ртом.

Яр взял мешочек осторожно, как что-то важное.

— Спасибо.

Кузьма сразу отвернулся.

— Не благодари. Я просто не хочу, чтобы тебя утащили. Потом хозяйка будет по дому ходить, как покусанная, а мне с этим жить.

Зоря смотрела на домового несколько секунд, а потом тихо сказала:

— И мне дай второй.

Кузьма вскинулся.

— Ага! Я сделал ещё один. Я предусмотрительный и прекрасный. Но ты этого не ценила.

— Дай сюда, пока я ценить не передумала.

Он радостно сунул ей второй мешочек — поменьше, с той же красной ниткой. Зоря положила его в карман юбки и коротко кивнула.

— Ладно. Теперь правда всё.

Снаружи ночь окончательно вступила в силу. За окнами было уже не просто темно — густо, глубоко, по-летнему. В такой темноте деревья кажутся выше, вода — ближе, а любой шорох будто имеет собственную волю. Кузьма вдруг засуетился ещё сильнее прежнего.

— Может, всё-таки не пойдёте? — спросил он с неожиданной надеждой. — Может, до утра подождёт? Может, оно само раскается? Может...

— Нет, — сказала Зоря.

— Я обязан был попробовать, — обречённо вздохнул домовой.

Она накинула плащ, повязала на пояс нож, засунула в сумку свечи, соль и травы. Потом на мгновение замерла, оглядывая дом так, будто проверяла, всё ли на месте. Яр уже тоже был готов. Тёмная рубаха. Пояс. Нож на всякий случай — бесполезный против воды, но всё же привычный. На запястье — красная нитка Кузьминого мешочка. Он выглядел слишком собранным для человека, который ещё вчера лежал без сил. И именно это снова тревожило Зорю сильнее всего.

— Если по дороге станет плохо, — начала она.

— Скажу.

— Если закружится голова...

— Скажу.

— Если...

— Зоря.

Она замолчала. Он подошёл ближе — не касаясь, просто вставая напротив.

— Я не мальчик, которого ты тащишь за ухо от омутов.

— Очень жаль. С мальчишками иногда проще.

— Не сомневаюсь.

Несколько секунд они молчали. Потом он тихо добавил:

— Я не подведу тебя там.

И это было сказано так просто, без позы, без желания впечатлить, что Зоря вдруг почувствовала укол почти болезненной нежности. Она отвела глаза.

— Постарайся.

— Уже.

Кузьма громко всхлипнул. Они оба обернулись. Домовой стоял посреди горницы, утирая нос краем передничка с таким страданием, будто их провожали не к реке, а сразу на тот свет.

— Не могу, — заявил он дрожащим голосом. — Не могу спокойно смотреть, как вы вдвоём идёте делать что-то безумное и, что хуже всего, красивое. У меня душа слабая.

— Кузьма, — устало сказала Зоря, — перестань реветь.

— Я не реву! Я влажно переживаю!

Яр хмыкнул. Кузьма тут же ткнул в него лапкой.

— А ты не смей там геройствовать. Один раз уже достаточно. У нас больше запасных медведей нет.

— Постараюсь, — серьёзно ответил Яр.

— И ты тоже, — Кузьма повернулся к Зоре. — Не лезь туда глубже, чем надо. Не спорь с водой дольше необходимого. И если почувствуешь, что не тянешь, — уходи. Поняла?

Зоря мягко, почти удивлённо посмотрела на него.

— Поняла.

Домовой шумно выдохнул и махнул лапкой.

— Всё. Идите уже. Пока я не передумал и не запер вас в подполе.

Они вышли из дома вдвоём. Ночь сразу обняла их прохладой.

После тёплой избы воздух показался влажным и острым. Пахло мокрой травой, тиной, яблонями и далёкой рекой. Над двором висела тёмная синева, густая, с редкими звёздами между облаками. Где-то в кустах звякнул сверчок. Дальше, за огородами, стоял лес — чёрный, внимательный.

Зоря закрыла дверь, и изнутри сразу послышалось, как Кузьма возится с засовом.

— Он нас правда запрёт, если вернёмся поздно, — заметил Яр.

— Только если сочтёт, что недостаточно настрадался.

Они пошли по тропе от дома. Сначала молча.

Под ногами шуршала трава, иногда хрустела сухая ветка. Тень от деревьев ложилась поперёк тропинки тёмными полосами. Чем дальше они отходили от дома, тем ощутимее становилась вода — не запахом даже, а присутствием. Как будто впереди лежало не просто место, а чьё-то недоброе внимание. Зоря шла быстро, но не так стремительно, как одна. И, наверное, именно это выдавало её больше всего. Потому что она прислушивалась теперь не только к ночи. К нему тоже. Слышала его шаг. Его дыхание. То, как он иногда чуть тяжелее переставляет ногу, когда бок всё-таки напоминает о себе. Через какое-то время Яр тихо спросил:

— Ты правда хотела уйти без меня?

Зоря не сразу ответила.

— Да.

— Почему?

Она фыркнула без веселья.

— Серьёзно спрашиваешь?

— Да.

— Потому что ты ранен. Потому что это опасно. Потому что я знаю, что делаю, а ты — нет. Потому что если бы что-то пошло не так, я бы лучше сама тонула, чем смотрела, как тебя туда тянет.

Последние слова вырвались раньше, чем она успела их остановить. Она тут же стиснула зубы. Яр некоторое время молчал. Потом сказал:

— Вот поэтому я и пошёл.

Зоря сердито посмотрела на него, хотя в темноте он едва мог это разглядеть.

— Это отвратительная логика.

— Зато честная.

— Ненавижу, когда ты честный.

— Врёшь.

— Иногда — нет.

Он тихо усмехнулся. Тропа начала спускаться ниже. Воздух стал холоднее. Из темноты впереди уже проступала серебристая полоска воды между камышами. Зоря остановилась. Подняла руку, предупреждая Яра.

— Дальше молча.

Он кивнул. Внизу, в низине, было темнее, чем вокруг. Будто ночь там лежала гуще, тяжелее. Камыши не шуршали. Вода не плескалась. И это молчание было хуже любого воя. Зоря почувствовала, как под кожей поднимается знакомый холодок.

Ждёт. Оно уже ждало их. Она шагнула вниз первой, к лугу, к чёрной воде, где между камышей едва заметно белело что-то, слишком похожее на лицо.