Глава 34

Утро началось с пустоты.

Не с крика, не с кошмара, не с резкого пробуждения от дурного сна — нет. Сначала Зоря просто медленно выплывала из тяжёлой, мутной дремы, в которой ещё оставались клочья ночи: вода, белёсый огонь обряда, чёрный силуэт пса на берегу, ледяной шёпот, въевшийся в память. Тело было тяжёлым, как после лихорадки. Каждая мышца ныла тупо, глубоко, будто она всю ночь не ворожила, а таскала на спине камни. Правая рука отзывалась особенно неприятно — тонкой холодной болью вдоль запястья там, где её хлестнула Марьина нить.

Но по-настоящему Зоря проснулась только тогда, когда, ещё не открыв до конца глаз, по привычке потянулась в сторону.

И коснулась не тёплого живого тела. А смятой, уже остывшей ткани. Глаза она открыла сразу.

На соседней лавке лежало скомканное одеяло. Подушка была примята — ещё хранила след головы, и от этого почему-то становилось только хуже. На ткани виднелась складка от плеча, тёплый отпечаток недавнего присутствия, но самого Яра не было.

Никого. В груди у Зори мгновенно, резко и неприятно провалилось всё вниз, словно пол под ней на миг исчез. Сердце ударило так сильно, что отдало в горло. Она села слишком быстро. Мир качнулся. В висках кольнуло.

— Нет, — выдохнула она в тишину комнаты.

Сон слетел мгновенно, как от пощёчины. Пустая лавка. Тишина. Открытого холода от двери нет, значит, ушёл не только что. И никто её не разбудил.

Мысли хлынули разом, бессвязные и злые.

Опять полез куда-то один. Пошёл во двор, потерял сознание. Пошёл к реке, потому что идиот. Пошёл в лес, потому что ещё больший идиот. Пошёл "просто пройтись", а сам едва держится на ногах. Упал. Кровь. Снова рана. Снова...

— Я убью его, — сказала Зоря уже вслух.

С печи раздался сонный, сипловатый от недосыпа голос Кузьмы:

— Кого именно? Мне нужно понимать, на чьей я стороне с утра.

Зоря обернулась так резко, что коса ударила по плечу. Домовой торчал из одеял только носом, глазами и всклокоченной макушкой. Но взгляд у него был уже слишком осмысленный для существа, которое якобы только что проснулось.

— Где Яр? — спросила она.

Кузьма моргнул. Потом ещё раз. Потом, не торопясь, приподнялся выше и поджал губы с таким видом, будто сейчас собирался сообщить нечто чрезвычайно очевидное.

— Во дворе, — сказал он.

Зоря застыла.

— Что?

— Во дворе, — повторил Кузьма с терпением мученика. — В том самом, который снаружи дома. С травой, ступеньками и прочими чудесами бытия.

— Почему он во дворе?

— Потому что у человека есть ноги и необъяснимая склонность ими пользоваться.

— И ты мне не сказал?

Кузьма оскорблённо вскинулся.

— А когда? Пока ты спала, нахмурившись так, будто во сне собиралась кого-то заколдовать? Я, между прочим, решил, что если хозяйка наконец уснула не сидя и не на ходу, то пусть спит.

Зоря уже шла к двери.

— Ты невозможен.

— Я заботлив, — донеслось ей вслед. — Просто в своей форме.

Она распахнула дверь и шагнула во двор, всё ещё злая, всё ещё встревоженная — и потому почти не готовая к тому, что увидит. Утро оказалось неожиданно ярким. После тяжёлой ночи всё казалось почти чрезмерно живым: солнце уже поднялось и лежало тёплым золотом на траве, на яблоневых листьях, на влажных досках крыльца; в воздухе пахло росой, молодой древесиной, дымком из трубы и чем-то ещё — свежей стружкой, сухой и сладковатой.

Она сразу увидела Яра.

Он сидел у сарая на перевёрнутом чурбаке, боком к ней, чуть сгорбившись над работой. На нём была только чистая рубаха с закатанными рукавами; ткань натянулась на плечах и между лопатками там, где он чуть подавался вперёд. Руки — большие, сильные, ещё не до конца отощавшие после раны, но всё же заметно напряжённые — двигались медленно и уверенно. В одной ладони нож, в другой гладкая палка, с которой он срезал тонкую светлую стружку.

Солнце ложилось по его шее, по скулам, по запястьям. По линии предплечья, где под загорелой кожей перекатывались сухие сильные мышцы. По пальцам — длинным, крепким, с чуть загрубевшими костяшками, привыкшим не к тонкой работе, а к силе. Рубаха, свободная на груди, всё равно не могла скрыть, какой он — широкий в плечах, тяжёлый, плотный, живой. Даже сидя, даже после раны, даже бледнее обычного, Яр оставался таким, о кого хочется не только спорить и злиться, но и опереться всем весом — просто потому, что выдержит.

И именно это Зорю разозлило ещё больше. Потому что минуту назад она почти успела представить его мёртвым. Рядом с ним, как маленький надутый воевода, стоял Кузьма и с важностью следил за процессом.

— Не-ет, — вещал домовой. — Ты опять стругаешь слишком просто. А я просил с достоинством. Мне нужна вещь, чтобы и в руках приятно, и на глаз солидно.

— Я делаю тебе колышек, — заметил Яр. — Не посох власти.

— Вот именно поэтому у тебя и нет размаха воображения.

Зоря остановилась посреди двора и молча уставилась на них. Яр поднял голову. Увидел её. И по тому, как у него едва заметно дрогнул рот, она сразу поняла: всё. Он понял. И что она испугалась, тоже понял.

— Доброе утро, — сказал он.

Голос после сна и ночного надрыва был низкий, чуть хрипловатый, тёплый. У Зори внутри неприятно сжалось что-то совсем не злое.

— Нет, — сказала она.

Кузьма тут же обернулся и радостно развёл лапками:

— О, проснулась! А мы тут при деле.

— Вижу, — ответила Зоря. — Особенно отчётливо вижу.

Она подошла ближе. Чем меньше оставалось расстояния, тем яснее было видно всё, что успела заметить только краем глаза: как ему всё ещё трудно держать спину совсем прямо; как бледность не ушла до конца; как на шее у ключицы пульсирует жилка; как рубаха на боку, под повязкой, сидит чуть туже, чем должна.

Живой. Тёплый. Настоящий. И от облегчения ей захотелось одновременно ударить его и прижаться лбом к его плечу.

— Ты почему не в доме? — спросила она.

— Не хотел тебя будить, — ответил он.

— Поэтому решил тихо умереть на свежем воздухе?

— Я не умираю.

— Пока.

Кузьма немедленно поддакнул:

— Я за ним слежу. Почти профессионально.

Зоря даже не посмотрела на домового.

— Покажи бок.

Яр чуть приподнял бровь.

— Сразу так?

— Яр.

Он вздохнул, отложил нож и, не споря больше, медленно встал. Зоря невольно проследила это движение взглядом. Сначала ладонь на колене. Потом напряжение в бедре. Потом выпрямляющаяся спина. Медленное, осторожное поднятие — видно, что бок тянет, но он всё равно поднимается плавно, без суеты, будто не хочет показать слабость даже доскам сарая.

Он был высокий. Это она и раньше знала. Но по утрам, вблизи, когда солнце ложилось по его телу, это ощущалось почти физически: ей приходилось чуть задирать голову, чтобы смотреть ему в лицо. От него шло ровное тепло живого сильного тела, и Зоря вдруг слишком остро вспомнила, как ночью он навалился на неё всем весом у реки — тяжёлый, обессиленный, но всё равно крепкий, весь из мышц, костей, жара и упрямства.

— Рубаху выше, — сказала она чуть суше, чем хотела.

Он подчинился.

Ткань медленно поднялась, открывая талию, повязку, полосы напряжённых мышц живота и косой край старого синяка. Кожа была тёплого золотистого оттенка, загорелая, но там, где ткань обычно закрывала тело, светлее. На боку — свежая перевязка, под ней уже почти не проступала кровь. Ниже — твёрдая линия бедра под штанами. Выше — грудь, тяжёлая и сильная даже в ослабленном состоянии, с редкими тёмными волосками, уходящими под ворот рубахи.

Зоря опустила взгляд только на рану. Очень постаралась опустить только на рану.

— Стоишь, значит, — пробормотала она. — И даже не разваливаешься.

— Я же говорил.

Она шагнула ближе. И коснулась его. Сначала только кончиками пальцев — края повязки, проверяя, не мокрая ли. Потом ладонью — осторожно, по ребрам, туда, где ткань уже не скрывала живого жара кожи. И от этого простого прикосновения у неё по телу будто тонкая горячая дрожь прошла.

Он был тёплый. Слишком тёплый после её тревоги. Слишком настоящий после ночной воды.

Под её пальцами чувствовалась плотность мышц, сухая сила тела, которое привыкло держать удар, та самая медвежья надёжность, от которой в груди одновременно становилось спокойнее и опаснее.

Подушечки пальцев ощущали малейшее: как напрягся его живот, когда она нажала чуть сильнее;

как под кожей дрогнула мышца; как он задержал дыхание на секунду, хотя явно не хотел этого показывать. И Зоря очень остро, до раздражающей ясности, поняла, что ей нравится к нему прикасаться. Нравится это тепло. Нравится эта тяжесть живого мужского тела. Нравится знать, что он здесь, под её рукой, и не растворился в ночи, не ушёл под воду, не исчез.

От этого открытия захотелось немедленно стать ещё язвительнее.

— Больно? — спросила она, не поднимая глаз.

— Немного.

— Врёшь.

— Совсем немного.

— Всё равно врёшь.

Кузьма рядом вздохнул с таким счастьем, будто попал на любимое представление.

— Какое чудесное утро, — сказал он мечтательно. — Солнце, стружки, взаимное недовольство, почти нежные прикосновения...

Зоря резко убрала руку. Слишком резко. Как будто обожглась. Яр посмотрел на неё сверху вниз, и в его взгляде мелькнуло что-то очень тихое, очень понимающее.

От этого стало ещё хуже.

— Пока жить будешь, — отрезала она.

— Какая щедрость.

— Не заслужил.

Кузьма подобрал свой недоструганный колышек и покрутил его в лапках.

— Всё равно простовато. Мне хотелось в этой вещи больше благородства.

— Я вырежу тебе корону, — предложил Яр.

— Вот! — оживился домовой. — Уже лучше. Видно, человек начинает понимать, с кем имеет дело.

Зоря фыркнула, сама не желая. Напряжение чуть отпустило. Солнечный свет ложился на двор так мирно, что даже поверить было трудно, будто ночью они в этом же мире стояли на границе между живым и мёртвым.

А Яр стоял перед ней живой. С тёплой кожей под ладонью ещё минуту назад. С запахом дерева, свежего воздуха и мужского тепла. С этой своей раздражающей способностью молча понимать больше, чем ей хотелось бы.

— И всё равно, — сказала она, — без меня из дома не выходишь.

— Я просто во двор.

— Без меня.

— Тут два шага.

— Яр.

— Зоря.

Кузьма закатил глаза так выразительно, что мог бы ими начертить круг прямо в воздухе.

— Какое счастье, что после всего пережитого вы всё ещё находите в себе силы на вот это, — сообщил он. — А то я боялся, вся романтика у вас уйдёт в ужасы и кровопотери.

— Кузьма, — холодно сказала Зоря.

— Молчу, молчу. Но я всё вижу.

Она посмотрела на Яра. Он — на неё.

И в этом коротком взгляде было слишком много всего сразу: её утренний страх, его тихое понимание этого страха, то, как легко он позволил ей себя трогать, и то, как трудно ей теперь было делать вид, что это ничего не значит. От этого у неё внутри всё опять стало горячим и неустойчивым.

— Сядь, — сказала она наконец.

— Я и так стоял только ради осмотра.

— Вот и садись.

Он повиновался без спора. И это почему-то тронуло её сильнее, чем следовало.