Глава 40

Староста ушёл не сразу.

Ещё какое-то время топтался у порога, будто надеялся, что Зоря сейчас скажет что-нибудь простое, понятное, человеческое. Что-нибудь вроде: “не бойтесь, к полудню всё пройдёт” или “это остатки, я сейчас окурю двор, и будет вам счастье”.

Но Зоря молчала.

Смотрела на мокрые следы на крыльце, на серый рассвет за спиной старосты и чувствовала, как внутри собирается холодная, злая ясность. Такая приходила к ней всегда в те минуты, когда страх уже успевал сгореть и оставлял после себя только работу.

— Я всё сказал, — пробормотал староста наконец. — Людям передам. Чтобы к низине не совались.

— Передай, — коротко ответила Зоря. — И ещё скажи: если кто-то видел ночью свет у реки, голос слышал, тень, сон дурной, следы на пороге — всё ко мне. Даже если кажется ерундой.

Староста кивнул так быстро, словно боялся, что если задержится ещё на минуту, ему дадут новое поручение страшнее прежнего.

Перед тем как уйти, он опять покосился в дом — на Яра, на Кузьму, на Зорю в платке поверх ночной рубахи, босую, злую, растрёпанную и оттого почему-то ещё больше похожую на ведьму, чем обычно.

Потом торопливо натянул шапку и почти бегом сошёл с крыльца.

Дверь закрылась.

И в доме сразу стало тише.

Но не спокойнее.

Сквозь щели тянуло сырым утром. На полу у порога всё ещё темнели мокрые следы. Лучина догорала на столе, и её дрожащий свет делал воду на досках почти чёрной.

Кузьма первым нарушил молчание.

— Мне это не нравится, — сказал он с обречённостью человека, который сегодня явно рассчитывал на завтрак, а не на проклятие. — Даже по моим очень широким меркам не нравится.

— Спасибо, — бросила Зоря, не оборачиваясь. — Это невероятно полезно.

— Я просто обозначаю масштаб бедствия! — обиделся домовой. — Вдруг вы не поняли.

— Мы поняли, — тихо сказал Яр.

Он стоял совсем рядом, чуть позади неё, и от этого Зоря слишком остро чувствовала его присутствие. Ещё несколько минут назад — тепло постели, сон, рука на её талии. Теперь — напряжение, собранность, готовность идти в новую беду, как только она повернёт голову и скажет “пора”.

Ей это нравилось.

И страшило.

Она всё ещё не смотрела на него, только на следы.

Мокрые отпечатки были разного размера. Не взрослого мужчины. Не ребёнка. Скорее узкая женская стопа — если бы эта вода вообще принадлежала человеческим ногам. Один след лёг ближе к порогу, второй — чуть в сторону, будто стоявшее там существо наклонялось к двери, прислушивалось.

К коже на затылке прилип неприятный холодок.

— Не трогать, — сказала Зоря.

Кузьма, уже успевший вытянуть шею чуть ли не к самому полу, отдёрнулся так резко, будто его шлёпнули.

— А я и не собирался! Я что, похож на полного дурака?

Яр очень спокойно заметил:

— Иногда.

— Предатель, — прошипел домовой.

Зоря медленно присела у порога.

Доски под босыми ступнями были прохладными. Воздух у пола — ещё холоднее. Она протянула руку к первому следу, задержала ладонь в нескольких пальцах от воды и закрыла глаза.

Холод.

Сначала просто влажный, сырой. Потом глубже — речной, иллистый, с лёгкой гнильцой и чем-то сладковатым, как у болотной воды в жару. Но под этим было другое. Не Марья. Не совсем.

Слишком тонкое.

Слишком рассеянное.

Как остаток чужого прикосновения, а не полноценное присутствие.

Зоря открыла глаза.

— Это не она целиком, — сказала тихо.

— А кто? — спросил Яр.

Вот теперь она обернулась.

Он стоял в нескольких шагах, уже успев натянуть штаны и пояс, но рубаха всё ещё была смята после сна, ворот распахнут, волосы растрёпаны. После ночи и раннего пробуждения он выглядел слишком живым для этой серой утренней тревоги. И Зоре на одну короткую, совсем неуместную секунду захотелось шагнуть к нему, схватить за эту рубаху и приказать никуда не идти.

Но она только встала.

— Не знаю, — ответила честно. — В том-то и дело. Тут её след есть. Но не так, будто она сама приходила телом или всей силой. Скорее... как отголосок. Как если бы что-то прошло по той же тропе, где она уже ходила.

Кузьма пискнул:

— Это должно меня успокоить?

— Нет.

— Тогда ты прекрасно справляешься.

Зоря подошла к столу, одним движением сгребла в сторону вчерашнюю кружку, тряпицу, связку трав и начала вытаскивать всё, что могло понадобиться: соль, мел, чёрную нить, маленькую баночку с золой, нож.

Яр смотрел на неё молча.

Слишком внимательно.

Она чувствовала этот взгляд почти так же остро, как его руки несколькими минутами раньше. И это раздражало, потому что сейчас ей нужна была холодная голова, а не память о том, как он лежал рядом, сонный, тёплый и слишком близкий.

— Скажи мне сразу, — произнёс он наконец. — Что ты думаешь.

Зоря стиснула зубы.

— Думаю, что вчерашний обряд не сорвался. Это точно. Марью я заперла. Но не убила и не отпустила. Значит, если скот опять падает, кормится не она сама.

— А что-то через неё? — спросил Яр.

Она резко подняла на него глаза.

— Именно.

Кузьма, сидевший на краю стола, обхватил лапками колени.

— Мне не нравится слово “через”, — сказал он тонким голосом. — Совсем. Обычно после него идут ещё более гадкие слова.

— Портал? — предположил Яр.

— Не такой, как в сказках, — ответила Зоря. — Но да. Если Марья застряла между дном и берегом, а там под ней есть что-то ещё... что-то старше или голоднее... она могла стать не причиной, а дверью.

Тишина повисла на миг.

Потом Кузьма очень тихо спросил:

— И это “что-то” уже у нашего дома?

Зоря посмотрела на следы.

На свой тёмный ожог на запястье.

На порог, который разделял тёплую избу и серое утро за дверью.

— Может быть.

— “Может быть” — это сколько по шкале от “всё хорошо” до “нам всем конец”? — жалобно уточнил домовой.

— Ближе к концу.

— Замечательно. Я всегда знал, что не доживу спокойно.

Яр подошёл ближе к столу.

Двигался он уже увереннее, но Зоря всё равно замечала слишком много: как он бережёт бок, как сильнее обычного напрягает плечо при повороте, как медлит на полвдоха, прежде чем опереться ладонью о край стола. И всё же в нём было то упрямое, тяжёлое спокойствие, которое обычно означает: теперь он уже не отступит.

— Что мы делаем? — спросил он.

Зоря замерла на секунду, перебирая в уме варианты.

Плохие.

Очень плохие.

И совсем дурные.

— Сначала я закрываю дом, — сказала она. — Не просто защитой, а отсечкой от следа. Если ночью сюда что-то дотянулось, нужно обрубить нитку.

— А потом?

— Иду в деревню. Смотрю скот. Проверяю, одинаковая ли там смерть. Если да — это идёт по одной связи. Если нет, значит, у нас уже не одна беда, а несколько. — Она бросила на него короткий взгляд. — И ты в это время сидишь дома.

— Нет.

Она даже не удивилась.

— Яр.

— Нет, — повторил он уже мягче, но не менее упрямо. — Если это уже дошло до порога, я не оставлю тебя одну.

— Ты ранен.

— Ты тоже.

— Я ведьма.

— А я, к сожалению, тот, кто будет идти рядом.

Кузьма перевёл взгляд с одного на другого и обречённо вздохнул:

— Хорошо, хоть утро у нас началось привычно.

Зоря упёрлась ладонями в стол.

Она была зла.

На него.

На себя.

На то, что часть её испытывает глупое, совершенно несвоевременное облегчение от этих слов.

Он не оставит её одну.

Как будто этого вообще можно было от него ждать.

И как будто именно этого она втайне не хотела больше всего.

— Ты не понимаешь, — сказала Зоря, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Если это уже не Марья, а то, что за ней, то там может быть совсем другой голод. Другая сила. Её нельзя ударить ножом, от неё не уйдёшь просто по лесу. И если ты опять полезешь вперёд...

— Я не полезу вперёд, — перебил он. — Я буду рядом.

Эти слова осели в ней куда глубже, чем следовало.

Рядом.

Простое слово. И от него вдруг снова слишком живо вспомнилось: его дыхание у неё на виске,

рука на талии, утреннее тепло, как мало между ними оставалось воздуха.

Она отвела взгляд.

Это было не время.

Совсем не время.

Но тело, кажется, жило по своим законам и помнило всё независимо от её воли.

— Хорошо, — сказала она слишком резко. — Будешь рядом. Но слушаешься меня сразу. Без споров. Без героизма. Если говорю назад — отходишь. Если говорю не смотреть — не смотришь. Если говорю бежать — бежишь.

— Даже если это будет не очень достойно?

— Особенно тогда.

Яр кивнул.

Слишком просто.

И от этого ей стало ещё тревожнее.

Кузьма вскинул лапку.

— А мне что делать? Кроме того, чтобы паниковать с пользой.

Зоря уже рассыпала соль по подоконнику и вдоль порога, чертя ножом мелкие знаки в стыках досок.

— Ты остаёшься здесь. Следишь за домом. Никого не впускаешь без моего слова. Даже если это я.

Домовой вытаращил глаза.

— Что значит “даже если это ты”?!

— То и значит. Если кто-то придёт с моим лицом — не открывай.

Кузьма побледнел так, что его и без того светлая мордочка стала почти мучной.

— Нет. Нет, вот это уже совсем плохие разговоры.

— Поэтому и слушай внимательно.

Яр вдруг сказал:

— Значит, оно может принимать чужой вид?

— Не принимать, — ответила Зоря, продолжая чертить. — Подбираться через память. Через желание. Через знакомое. Вода любит отражения. А то, что сидит за ними, ещё больше.

Она закончила первую отсечку и обернулась к нему.

— Потому и следы у двери. Не ломилось. Смотрело. Принюхивалось. Ищет слабое место.

— Нашло? — тихо спросил Яр.

Зоря посмотрела на него.

Потом на своё запястье.

Потом снова на него.

— Пока нет, — сказала она.

Но в голосе её самой не было полной уверенности.

Он подошёл ближе.

Настолько, что Кузьма сразу очень деликатно отвернулся к печи, сделав вид, будто изучает трещину в заслонке.

— Дай руку, — тихо сказал Яр.

— Зачем?

— Дай.

Она протянула.

Он взял её запястье осторожно, большим пальцем едва касаясь тёмного следа.

Тот отозвался холодной болью, но слабой. Терпимой.

Зато всё остальное стало совсем не терпимым.

Потому что после ночи и утра любое его прикосновение ощущалось сильнее, чем должно. Его пальцы были тёплые, уверенные. Кожа на ладони — чуть шершавая. И в том, как он держал её руку, не было суеты, не было жалости. Только внимание и та тихая близость, которая почему-то ранила сильнее любой нежности.

— Если станет хуже, скажешь, — сказал он.

Не спросил.

Потребовал так же спокойно, как она требовала от него.

У Зори дрогнули губы.

— Ты очень быстро учишься плохому.

— У лучшей наставницы.

Она почти улыбнулась.

Почти.

Потом выдернула руку — не грубо, но резко enough, чтобы вернуть себе хоть часть внутреннего равновесия.

— Хватит, — сказала она. — Надо собираться.

И тут, будто дождавшись именно этой секунды, с улицы донёсся далёкий, рваный, животный звук.

Не вой.

Не лай.

Мычащий, надсадный крик скотины перед смертью.

Все трое замерли.

Кузьма медленно опустил лапки.

Яр повернул голову к двери.

Зоря почувствовала, как холод по спине пошёл уже не от следа и не от воды — от чистого знания: времени действительно нет.

Она быстро затянула мешочек с солью, сунула его в карман, взяла нож, перевязь, плащ.

— Всё, — сказала она. — Пошли.

Яр уже потянулся за своим поясом.

Кузьма пискнул:

— А завтрак?

Зоря и Яр одновременно посмотрели на него.

Домовой шмыгнул носом.

— Ну мало ли, — пробормотал он. — Вдруг это наш последний спокойный голод.