Глава 9

В сознание после удара головой прихожу через пару минут.

— Дуры, вы чё наделали?

Кто это кричит? Артемьев?

Сначала чувствую безумную дурноту, подкатывающую к горлу, требующую избавиться от содержимого желудка. К счастью, он пуст и не поддаётся на провокации. Следом приходят потоки огненной боли, распирающие череп.

Открываю глаза, и первое время ничего не вижу, всё плывёт. А через секунду голос Артемьева вновь врезается в мозг раскалённым прутом.

Сквозь мельтешение чёрных точек вижу, как он склоняется прямо ко мне.

Вздрагиваю, отшатываюсь, мечтаю провалиться сквозь землю. В голове туман, приступы тошноты усиливаются, заставляя скрутиться на полу в позе эмбриона.

— Лизка? Как ты, Лизка? — орёт Артемьев, и его голос шарашит в мозгу колокольным звоном. — Чё смотрите, дебилы? Вызывайте скорую, кто-нибудь бегите за медсестрой, у неё сотрясение, походу! Хотите, чтобы умерла тут посреди класса?

А меня качает. Лежу на полу, а такое ощущение, будто на надувном матрасе посреди моря. Понимаю, что нужно встать, нужно приложить усилие и подняться, но первое время чувствую полную дезориентацию, не могу сообразить, как это сделать.

Помогает всё тот же Артемьев. Он обхватывает меня руками, приподнимает и усаживает возле стены, позволяя на неё опереться.

Каждое движение отдаётся безумной болью в голове. Хочу заплакать, надеясь, что это сработает как обезболивающее, а слёз нет, лишь приступы тошноты накатывают, сжимая горло.

Ярослав сидит рядом на корточках. Заглядывает мне прямо в лицо. Фокусирую взгляд и вижу свежий синяк у него под глазом и ссадину на скуле. В тот момент нет сил даже думать, откуда у него эти «украшения».

Мутит и качает по-прежнему. Уплываю, сознание ускользает. Я будто в тумане нахожусь. В густом красном тумане боли.

Не знаю, сколько времени проходит, должно быть, немного, когда в кабинет входит школьная медсестра. Она просит кого-то из парней помочь мне пересесть на стул, и меня поднимают чьи-то руки. Я знаю чьи. Узнаю этот парфюм, запах мятной жвачки. И от понимания того, кто ко мне прикасается, а может, от сотрясения, вновь накатывает приступ тошноты.

Медсестра принимается суетиться, спрашивает, могу ли я идти. Что-то делает, но от моего сознания её действия ускользают.

Как в каком-то бреду, будто бы со стороны наблюдаю за дальнейшими событиями. То и дело куда-то проваливаюсь.

По-настоящему прихожу в себя в больничной палате. Мне хорошо. Да, именно так — хорошо.

Я лежу на чистых, отутюженных простынях, в хрустящий, тоненькой пижаме из хлопка. Голова болит, но не сильно, можно терпеть. Я знаю, что меня накололи обезболивающими. Здесь тихо, тепло и пахнет свежестью и слегка — хлоркой. В палате я одна.

Радуюсь, что меня никто не тронет, а ещё накормят. Я знаю: в больнице четырёх разовое питание, лежала однажды, с воспалением лёгких.

Всё именно так и происходит. Несколько часов я просто отдыхаю. Мне приносят полдник, потом медсестра колет обезболивающее и ещё что-то, чтобы я поспала. И я засыпаю до самого вечера.

Но долго наслаждаться одиночеством всё-таки не получается.

Сначала приходит лечащий врач, осматривает, задаёт вопросы, а после появляются двое полицейских.

Я не знала, но, оказывается, если попадаешь в больницу с подобными травмами, медики обязаны вызвать представителей органов правопорядка. Неожиданно.

Моментально пугаюсь. Боюсь рассказывать про избиение. На самом деле оказывается, что это и не требуется. Они уже всё знают. Кто-то из одноклассников снимал, как меня бьют, и выложил в сеть.

Офигеть...

Полицейские разговаривают со мной недолго, очень вежливо, даже с участием, реально. Этот так непривычно!

Но всё равно остаётся неприятный осадок, ведь я знаю — проблемы будут не только у Савельевой и её подруг, но и у мамы. А ещё у всей школы. Наверное, теперь меня точно загнобят, не ученики, так учителя вместе с директором.

Мама прибегает только утром. Всклокоченная, взволнованная, но трезвая. Догадываюсь, почему вчера не пришла…

— Лизка! Лизочка! — кричит с порога и бросается к постели, чтобы меня обнять.

Начинает рыдать.

— Доченька! Это я виновата! Всё, больше ничего подобного не случится, слышишь? Я всё сделаю, поняла? Мы теперь с тобой по-другому заживём, вот увидишь!

Вздыхаю и болезненно морщусь. Подобные сцены уже бывали. И не раз. Не заживём мы по-другому. Разве что на полгодика, ну максимум дам ей год. На этом всё. Выдержка матери закончится, уж я-то знаю. Но даже небольшая передышка — уже хорошо. Когда поступлю в университет, попробую попасть в общежитие. А там видно будет.

— В полицию тебя вызывали? — спрашиваю, усаживаясь на постели.

— Да. И участковый приходил, и органы опеки. Не знаю, чем закончится! Ох, и наворотила ты дел!

— Я?

— Ну а кто? Теперь будут ходить с проверками, один косяк и всё, проблем не оберёшься!

Опускаю голову, ощущая безумное чувство стыда. На краешке подсознания возникает абсурдная мысль, что всё это неправильно, несправедливо. Проблема не во мне, а в небрежном отношении матери к своим обязанностям. Но, не успев оформиться, эта мысль быстро ускользает.

Никакой справедливости нет. Её просто-напросто не существует на свете. Это байка из волшебных сказок. Я сама виновата. Нужно было перетерпеть и попробовать самостоятельно дойти до дома. Тогда не было бы полиции, не было бы проблем у мамы и всего остального.

— Ой, ладно! Справимся. Я сегодня на работу звонила, рассказала всё, попросила аванс дать. В две смены поработаю, долги отдам, холодильник забью. А сейчас приеду, выдраю всю квартиру. Пусть проверяют! — мать трясёт кулаком в сторону двери, будто там уже стоят органы опеки. — Тебе принести чего? Давай смотаюсь в магазин? Чего ты хочешь, а дочь?

— Ничего. Здесь кормят. Зарядку мне только привези. Мой телефон разрядился.

Чувство вины и острое ощущение собственной плохости давит в груди. Я ужасно не люблю просить чего-то для себя, даже по мелочи. Шмыгаю носом, но пытаюсь выдавить улыбку.

— Ладно. Завтра утром перед работой завезу. Ты не раскисай только, поняла? Мы с тобой прорвёмся. Я пить брошу. Поняла? Хорошо у нас всё будет!

Киваю. А что ещё делать? Ну да, слышала это обещание раз двести за свою короткую жизнь. Но мало ли... Вдруг в этот раз, правда?

— Только это... Дочь... А ты не знаешь, как оказалась в платной палате? — спрашивает мать.

— В платной? — выдыхаю с ужасом.

Час от часу не легче! Неужели ещё придётся платить за лечение? Этого ещё не хватало!

— Да, и она оплачена на несколько дней вперёд. Я, когда врач меня повёл сюда, сразу заволновалась. Эта часть отделения не для простых смертных, вроде нас с тобой. Думаю, вот встряли мы, цены-то будь здоров! А доктор мне говорит, что не переживайте, платить не надо. Всё, говорит, оплачено. Вот так новость!

— Я не знаю... Мне ничего не говорили. После рентгена привезли сюда. Пижаму новенькую дали. А в палате уже мой рюкзак был, все учебники, телефон. Понятия не имею, кто принёс. Мне очень плохо было. Сейчас получше.

Слова матери заставляют задуматься. А ведь, и правда. В прошлый раз, когда я лежала в больнице, меня определили в общую, переполненную палату с десятком продавленных кроватей. Пижам не выдавали, постельное застелили серое с бурыми пятнами кое-где.

И кормили не так, как сейчас. Да и вообще еду не приносили. Нужно было идти в столовую отделения и стоять в очереди за порцией каши или жидкого супа. Непонятно. Нужно будет спросить у медсестры, когда придёт делать уколы.

Мать убегает по своим делам, а я остаюсь в палате. Думаю и думаю бесконечно об одном и том же. Как я попала в коммерческое отделение? И кто принёс мои вещи? Школьная медсестра? Кажется, это она поехала со мной в больницу. Точно, она продиктовала мои данные, нужные для оформления. Ещё ругалась, что мать трубку не берёт, несколько раз пробовала до неё дозвониться.

Больше никого постороннего не было. Это точно. Мне было плохо, но не до такой же степени, чтобы я не заметила. Да и вообще, ну кому придёт в голову помогать подобным образом? Доброжелателей нет. Скорее всего, это какая-то ошибка.