Глава 2. Приговоренная
Побаиваюсь я этих смертных приговоров при закрытых дверях в крепости, да еще со стороны таких противных рож, как те, что сидели перед нами.
Ари очнулась резко, рывком — просто выпала из черной воронки бессознательного, застывшего в небытии существования. Сухо. Пылают виски и отчаянно ноет голова. Тело какое-то невыносимо тяжелое. Где она? Что с ней? Что вообще происходит?
Из горла вырывается сухой кашель, звук странно-глухой, такой, словно она в трубе. Она? Кто она? Глаза открываются медленно-медленно. Остро сводит грудную клетку — словно там провернули штырь. И все-таки несколько минут спустя она может видеть — смутно, едва-едва, когда все расплывается бледным маревом. Как будто… как будто она ослепла… Эта мысль должна напугать, но, кажется, что она потеряла возможность бояться — доносится только один-единственный, едва слышный выдох сквозь зубы. Тело, послушное воле, медленно расслабляется. Она действительно видит очень плохо — как люди самого низкого класса на её родине, не отлипающие от допотопных мониторов. Хуже другое — в сердце пустота. Холодная, равнодушная. Совершенно мертвая. Ей на самом деле все равно, кто она. Безразлично, что на теле серая хламида арестанта, а на руках и ногах — цепи, впаянные стену, да ещё и заговоренные. Она почти не видит цвет и предметы — но магия горит огненными рунами, сверкающими путами. Она знает значения этих слов — помнит жизнь в огромном высокотехнологичном мегаполисе. Но совершенно не может понять, что она делает в этой… тюрьме?
Судя по всему, камера небольшая — поместилась узкая койка, да осталось место пройтись туда-сюда… Дверь не решеткой — глухая стена — откуда она это знает? Просто чувствует? Видела раньше? Резкий щелчок открывающейся двери заставляет вздрогнуть и повернуть голову в ту сторону. Вошедший — полыхающий бордовым с грязно-черными кляксами — внушает искреннее отвращение. Гнилой. Возможно, не внешне — но внутри. А, нет, он не один. Рядом второй. Она всматривается — и задыхается он невероятного, чистого восторга — эта аура полыхает столбом чистого серебряного света, укутанного в мягкое покрывало тьмы. Совершенное, изысканное, настолько безупречное, что она желает видеть его — самого, а не расплывшуюся кляксу на фоне Силы. Безразличие сменяется жгучим любопытством, когда вошедшие заговаривают.
Вернее, говорит тот, что вошел первым.
— Как видите, экземпляр ещё жив. Даже относительно здоров, хоть и бесполезен теперь для моей задумки. Силу уже не привязать правильно. Считаю более целесообразным уничтожить.
Сердце почти замирает. Почти. Кровь… на полу, на губах, на лице… равнодушные жестокие глаза. Бывший когда-то родным голос. Голова взрывается от резкой боли, подкатывает к горлу тошнота, но она — надеется, по крайней мере, что не выдала себя ни стоном, ни жестом. Только не перед ним. Пальцы дрожат от желания вцепиться в чужую шею. Правду говорят — кого сильнее любил, того в один миг можешь так же неистово возненавидеть. Аррон Винтейра. Охотник за магами.
С губ срывается то ли стон, то ли рык, но она четко ощущает его отвращение и сожаление — относящееся, впрочем, не к ней, нет. К тому, что она для него стала бесполезна.
— Нет, — негромкий спокойный голос, от которого кровь застывает в жилах.
Снова. В который раз ей не повезло. Пришел поглумиться? Нет, этот не станет. Он… Она-то думала, что разучилась бояться. Дура, Рьяна, дура. Ничему тебя жизнь не учит.
— Это не только бессмысленно, но и безмерно глупо.
— Что вы?..
— Не зарывайся, гончая, — это сказано также спокойно, но в голосе чувствуется ощутимая угроза, — помни, кто ты, и кто я. Ты лишь исполнитель, бездарно проваливший свое дело.
— А ты раб!..
Слово слетает с губ, сопровождаясь слабым выдохом — понял, что сорвался, и пожалел. Да, милый, это тебе не дурочку-невесту за нос водить. С альконами не шутят. Альконы не прощают промахов. Странно — но в серебряной ауре нет следов гнева. Скорее — снисходительное презрение.
— Прошу… извинить меня… дайрэ…
Кланяется, что ли? Оба говорят, словно она здесь пустое место, но впервые ей совсем не обидно. Лучше бы и дальше не замечали, твари.
Тай-ссэ!
— Не извиняю, но вы и не хотели извиняться, тайр Аррон, — в голосе опять не прозвучало и намека на эмоции. Казалось, что алькону плевать на то, что здесь происходит. Впрочем, зная все слухи, что о нем ходили… Скорее всего так и есть. Первый алькон не нуждался ни в чьих извинениях. Захочет — отомстит, нет — значит, повезло, и ты оказался для него слишком мелкой сошкой. — Раз для вас она бесполезна, то я забираю её себе.
— Но приговор уже подписан, дайрэ Реинаррэ! — и столько возмущения праведного в голосе…
Приговор. Хочется завыть — отчаянно, горько. Ненависть становится почти осязаемой. Что за дурой надо было быть, чтобы принять чужую игру — за любовь. Впрочем, поделом. Возгордилась. Решила, что стала аристократкой. Магиней, йотун тебя задери! Избранной! Ещё немного — и помчалась бы мир спасать и аборигенов жизни учить! Возвращение с небес на землю оказалось болезненным. Вспомни, что ты творила сама этот год, Рьяна. Стало жутко — от того, как легко она забыла то, чему учила мама. Отвергла прошлый мир — может, несовершенный, но её родной. Как гоняла челядь, покрикивая, не гнушаясь наказаниями. Кем ты была, Рьяна? Как будто спала и видела кошмарный сон с собой в главной роли. А теперь — проснулась. И получила поделом.
Каждое действие вызывает последствия. Вопрос лишь в том, готов ли с ними смириться и принять. Ведь ты сам, только ты и никто другой все это создал.
Наверное, она все-таки заплакала, потому что внезапно в камере стало тихо, — только прерывистое дыхание и доносится.
— Поговорим после, тайр. А теперь оставьте нас.
Стало ещё страшнее. Аррон мерзавец — но мерзавец знакомый, от которого уже примерно знаешь, что можно ожидать. Да и что он может сделать ещё, кроме как отправить на казнь?
Никто не верит в то, что он умрет. Пока это все-таки не случается. Вот и она, несмотря на все случившееся, не могла поверить, что эта жизнь может закончиться. Может, несмотря на все произошедшее, не дошла ещё до той точки отчаянья, когда безразлично, что с тобой будет дальше? Хотя, заставь выбирать — быть игрушкой Аррона или уйти в смерть…
Шорох. Щелчок — и дверь закрывается. Остается только одна аура и один человек. Вернее. НЕчеловек.
Альконы не прощают ошибок. Альконы никогда ничего не забывают. Альконы мстят за себя и своих сородичей так, что ты можешь потом умолять о смерти, как о награде. Альконы не способны на милосердие и жалость. Они — проклятые отродья тьмы…
Быстрые шаги. Мощная аура накрывает её полностью, даря странное состояние облегчения и невесомости. Кажется, даже боль отступает. Длинные пальцы касаются груди — и становится легче дышать.
— Taeda fea…
Сердце сжимается. Холодно-холодно. Спрятаться бы, скрыться, раствориться. Что он сделает с ней? Арьяна слишком хорошо помнит тот день, когда она первый и последний раз столкнулась с Первым альконом.
Прием во дворце наместника… на ней — новое кружевное платье, легкое, воздушное — лучший ильский шелк, самый дорогой, нежно-голубого оттенка. Аррон подарил его в честь первого выхода в свет. На нем самом тоже костюм из этого шелка — они прекрасная пара.
Её маленькая ладонь льнет к большой мужской, Арьяна ловит на себе взгляды дам — алчные, завистливые, — и надменно улыбается, раскланиваясь. В какой-то момент куратор отходит — но у неё и так сегодня отбоя нет от кавалеров, поэтому она только отмахивается, когда слышит прохладное:
— Не желаете со мной потанцевать?
Исчезают шепотки. Смолкает музыка. Ей становится холодно — и тут же по жилам бежит огонь, заставляя задохнуться от неизведанного прежде ощущения. Он центр, сосредоточие. Он есть жизнь и смерть, начало и конец. Он… она и сейчас не может вспомнить лица. Только глаза — темно-фиалковые, с тремя зрачками и безумием, спрятавшимся на дне.
На самом деле это не вопрос — утверждение. Мужчина уверен, что она согласится. Белый плащ с черным подбоем, на котором темная птица держит в хищном клюве белоснежный цветок со сверкающими лепестками. Где же она встречала этот герб? Что-то важное… он обозначал…
Он протягивает руку, кивая в сторону паркета с замершими парами. Танец? С ним? Да не дай Создатель Ар будет ещё ревновать ко всяким неосторожным идиотам. Она так и говорит прямо в темнеющее от гнева лицо, не замечая, что в зале резко сгущаются сумерки. Жесткая ладонь хватает запястье, сдавливая, когда она пытается отшатнуться.
— Чхаварре! — бросает злобно, зная, что сейчас сравнила этого странного мужчину с низшим сбродом. — Вы посмели коснуться меня без разрешения! Стража!
Голос дрожит — от злости на саму себя, от того, насколько жалко она, должно быть, выглядит в глазах света, от того, что этот мужчина смотрит на неё уже не с интересом — с презрением, граничащим с ненавистью. Но она не может остановиться — и высказывает обвинения, и подписывает их, закрепляя, даже толком не прочитав составленный стражами протокол. И лишь потом, много позже, уже в безопасном тепле дома она выслушивает первые упреки любимого в неосторожности и слышит это страшное.
— Дурочка, ты обвинила в нарушении личной неприкосновенности алькона Смерти! Ты хоть представляешь, какое наказание его ждет? Он никогда тебе этого не простит!
Кажется или нет — но на миг в глазах Аррона мелькает злорадство — словно он несказанно рад этому факту. Но это сущая глупость! Приятный жар при взгляде на возлюбленного вновь разливается по венам, топя всю подозрительность в сладком дурмане.
Сейчас, вспоминая свое поведение, она чувствует лишь омерзение и усталость. Презрение к самой себе — будто её подменили. Но отчего, проклятье, при воспоминаниях об Арроне все ещё странно ноет душа?
— Все куда сложнее, чем я думал.
Цепкие пальцы хватают подбородок, заставляя задрать голову. Они кажутся обжигающе-горячими, единственным источником тепла в этом мире, который ещё может её согреть.
— Знаешь ли ты сама, сколько зелий плещется в твоей крови? Как ты ещё с ума не сошла от такой смеси. Аррон буквально превзошел сам себя, видимо, ты сильно сопротивлялась его влиянию.
Что? Смысл слов дошел не сразу. Пальцы дрогнули.
— Он поил меня зельями подавления воли? — она хотела спросить — но из пересохшего горла вырвался только тихий хрип, отдавшийся болью в груди.
Однако, алькон каким-то образом понял. Качнул головой, подтверждая догадку. Миг — и он протягивает стакан воды.
— Не двигайся, — подносит к самым губам, наклоняя для удобства, — пей, — спокойный приказной тон, — и можешь не говорить ничего вслух, повреждения, которые ты сама себе нанесла, оказались слишком серьезны, чтобы быстро зажить.
Руки дрожат — так, что скрыть это просто невозможно, да и губы трясутся — стакан то и дело стукается, вода льется мимо, а она все вздрагивает, ожидая, что раздастся раздраженный окрик. Но выражение лица алькона вроде бы не меняется — он терпеливо поит её, а стакан наполняется сам собой ещё несколько раз.
— Спасибо, — тихий шепот тоже отдается болью, но, по крайней мере, она может говорить.
— У нас мало времени, — холодные черты лица остаются таковыми. В полумраке камеры его кожа почти светится, мерцая серыми огоньками, она кажется то серебристой, то, напротив, почти бронзовой, словно темнеет, а на ней проступают узоры. Едва ли заметные для человеческого глаза — сияет он магией, да так, что глаз не отвести.
— Слушай внимательно, — длинные пальцы впиваются в плечо, но через мгновение мужчина ослабляет хватку. Зря. Здесь так страшно одной, что она не в силах расстаться даже с таким спутником. Он откидывает плащ с капюшоном — тот самый, белый с черным подбоем, — а потом снимает его — и бросает ей на колени. — Возьми, здесь довольно холодно для человека.
— Я… — не успевает поблагодарить. Вообще сказать то, что хотела.
— Прослушка отключена всего на несколько минут. Если хочешь жить, кивни.
Как только у неё голова не отвалилась от неистовых кивков. И мысли в голову не пришло возразить. Пока жив — многое можно изменить.
— Прослушка отключена всего на несколько минут. Если хочешь жить, кивни.
Как только у неё голова не отвалилась от неистовых кивков. И мысли в голову не пришло возразить. Пока жив — многое можно изменить.
— О, поверь, смерть многообразна, — видимо, он слышит мысли. По тонким бледным губам скользит мерзкая улыбка, а она её… видит?! — но не об этом речь. Аррон не отменит казнь, приказ уже подписан, он напортачил и старается замести следы — слишком безупречна была его репутация, как гончей, он пойдет на все, чтобы её не потерять. Официально я пока не имею права ничего сделать хотя бы потому, что ты не имеешь ко мне никакого отношения. Но, — длинные пальцы на мгновения сверкнули устрашающе-черными когтями, — не стану отрицать, ты мне нужна, девочка, — почему он не называет её по имени?
— Поэтому мое предложение таково, — мерцающие глаза впились в неё, словно стремясь вывернуть все помысли наизнанку, — я вытащу тебя из той ловушки, в которую ты угодила по глупости. Более того, я постепенно уничтожу следы вмешательства Аррона. Уберу приворот и все прочее, чем он тебя пичкал… — звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой. Только вот много ли у неё вариантов выхода из данной ситуации?
Тьма чужой ауры не пугает, в этой тьме легко дышится. Вот холод… да… иногда от алькона едва уловимо тянет смертным тленом — и от этого пробирает дрожью. Не станет ли сделка с ним большим мучением?
«Слишком… идеально…»
— Но я ведь не сказал, что потребую от тебя, — он прислонился к стене, смотря в упор. И снова, как почти полгода назад, по телу разливался странный жар, смешанный с предвкушением и трепетом — словно рядом был кто-то родной. Да что же это такое! — я заберу тебя себе. Мне давно необходим… помощник. Подмастерье, если угодно, — и снова по лицу ничего не прочесть (да его и не видно) — но тьма вокруг алькона беспокойно колышется, свертываясь кольцами. Зрение вдруг резко, скачком, обостряется, на мгновение унося чувство собственной беспомощности.
«Что это значит?» — беззвучно шевелятся губы.
— Позволь… скоро ты ощутишь в себе… некоторые изменения. Я не имею права пока что рассказывать тебе, с чем именно они связаны. Правда — страшное оружие, а неведение в твоем случае — защита. Сейчас ты — никто, девочка, даже имени у тебя больше нет, — он не мог бы ударить больнее даже специально — а ведь сейчас эта тварь не желала её боли, — хотя ноздри на миг раздулись, словно вдыхая нечто неведомое.
— Ты все ещё глупа. Огорчительно, весьма. Начинаю думать, что из нашего сотрудничества не будет толка, — ледяной тон вызывал дрожь. Пальцы машинально скомкали край плаща, и она тут же расправила его, укутываясь с ног до головы — с её ростом это не трудно. Цепи скрежетнули, звякнули, вырвав усталый вздох.
«Простите меня… я не хотела, дайрэ… Но вы же сами чувствуете, как мне больно!»
— Что ты знаешь о боли, — на миг резкие до неправильности черты лица исказились, а сквозь совершенную, сверкающую оболочку проглянул зверь — измученный, израненный. И тут же все скрыла усмешка, — впрочем, ты имеешь шансы познакомиться с палачами ирра, если отказываешься меня слушать. Иерархия иррейнов — то, на чем держится власть магов и правителей. У каждого из нас есть статус, у преступников его нет. Их не существует — а это значит, что каждый волен сделать с тобой все, что угодно.
От подобной перспективы бросило в дрожь.
— Вижу, ты понимаешь. В день казни я могу оспорить приговор. Я огражу тебя от внимания тюремщиков до неё. Я скажу, что ты подходишь для того, чтобы стабилизировать и усилить меня — и это тоже правда. Здесь мои действия приоритетны, моя сила, — злая улыбка, — пока ещё важна для правителя. Есть лишь одно но.
«Без этого бы не обошлось…»
В ответ на подначку её чуть пихнуло покрывалом тьмы. Почему-то страшно сейчас снова не было — и даже почти не было больно. Разъедающие душу противоречия тоже притихли — словно чужая тьма отрезала разом все невзгоды, наполняя душу покоем — а смертным или нет — было сейчас совсем не важно.
— Это уже не в моей власти, — ей показалось, или он лукавил? — Они захотят, чтобы ты прошла испытание… к тому времени ты будешь уже достаточно здорова, не волнуйся. Попроси, чтобы тебя отправили в Иррилим.
Иррилим? Название ничего не говорило. Плохо год гореть в любовном чаду-дурмане. Что она вообще толком знает об этом мире, если вдуматься?
— Потом себя пожалеешь! — негромкое, но злое. — Слушай внимательно. До казни больше недели. За это время тебя поставят на ноги. Сейчас нет времени на твои эмоции, девочка, поэтому я их немного приглушил, да и влияние гончей всё ещё слишком велико, — тьма волновалась, гудела, то наступая, то откатываясь, — ты должна отправиться в этот город — не скрою — это смертельно опасно, но другие места, куда они могут направить — ещё опаснее. Оттуда ты живой не выйдешь, а здесь есть шанс.
Многое он ей ещё рассказал и пояснил — все тем же спокойным, прохладным тоном. В этот миг казалось, что ничто не в силах вывести это существо из себя, но Арьяна знала — это впечатление обманчиво. Там, внутри, жил обезумевший хищник. Вот он действительно не прощает слабости. К нему нельзя повернуться спиной. Он у самой кромки пугающей Бездны.
Когда оставшийся безымянным алькон уходил, она неловко развернулась в сторону двери — зрение пока оставалось все таким же четким, — и тихо попросила:
— Если у меня больше нет ничего, даже имени… дайте мне его. И я пойду за вами даже в Бездну.