Глава 5. Душа города
Нельзя обработать рану, не зная, насколько она глубока. Как нельзя утолить боль, скрывая ее. Нужно это принять. Смириться и с кровью, чтобы что-то исправить.
Иногда бывает легче всего выговориться незнакомцу. Он не станет душить тебя жалостью или осуждением, выслушав так бесстрастно, как только может это сделать совершенно посторонний слушатель.
Гирьен слушать умел. Йаррэ и сама не заметила, как путано и сбивчиво рассказала обо всем — и о мучающем безумии и ненависти, и о пугающем, но близком альконе, о прошлом, которое почти стерлось, и о навязанной любви, которая выела уже всю душу, так, что дышать невозможно.
— Неужели любить — это так больно? — вопрос вырвался сам собой, слетел с губ испуганной птицей.
— Нет, любить по-настоящему гораздо больнее, ириссэ. Наведенная любовь — лишь тень, мимолетная, хоть и мучительная. Но истинная любовь может испепелить душу дотла.
И так он это сказал, что было ясно — призрак знал, о чем говорит.
— Зачем тогда любить? Изводить себя, заниматься самоуничтожением?
— Любить — значит иметь смысл и цель в жизни. Сделать кого-то счастливым одним своим присутствием в ней. Без любви жизнь теряет краски, цветочек.
— Почему… почему вы так меня называете?
— Потому что все женщины нашего народа — цветы. Прекрасные, но ядовитые бутоны. А мужчина — стебель, их поддерживающий.
Растеклись, взметнулись пожаром рыжие пряди — огнецветье.
— А теперь — забудь всю ту пафосную чушь, которую я тебе наговорил, — короткий, но злой смешок, — не слушай, что говорят мужчины, цветочек, а смотри на их поступки. Слов ты уже наслушалась вдосталь, — и, без перехода, — значит, Первый велел принести тебе что-то из города… Ладно. Интересные вещи мы тебе добудем без труда…
Взгляд синих глаз стал задумчиво-расчетливым, по губам призрака змеилась неприятная улыбка. Словно он что-то задумал…
— До завтра тебе точно придется здесь задержаться. Питье и еда у тебя есть, так что продержишься… вечером я свожу тебя кое-куда — выберешь себе дар, а пока — осматривайся…
И растаял в воздухе, рассыпавшись искрами. Только спину жег внимательный испытующий взгляд.
В пустынном брошенном дворце, напоминавшем теперь одно большое надгробие своему народу, она осталась одна. Но, может, ей и нужно было побыть одной? Впервые по-настоящему за такое долгое время. Без висящей над головой плахи. Без надсмотрщиков. Без яда чужих речей. Без разъедающей сердце любви. Разве она так много просила? Уходя из своего мира, она лишь хотела сильной, чистой, взаимной любви. Наивное желание дочки заботливых родителей. Лучше бы уж осталась там — в знакомом мире, пусть и вечной тоске, чем как теперь…
Аррон Винтейра, как же хочется вырвать твою грязную, лживую душу! Но только ли его винить? А себя? Закономерный итог собственного эгоизма и подлости. Мама бы со стыда сгорела, узнай, что она творила в этом мире, упиваясь нежданной властью и якобы вседозволенностью. Не они твари — она сама. Та ещё тварь.
Йаррэ вышла на балкон — открытое пространство было достаточным, чтобы вместить сюда и несколько десятков человек. Видимо, раньше он использовался для парадных выходов правителя. Внизу простирался город — потускневшая белизна домов, сверкающие когда-то шпили дворцов и правительственных зданий, неподалеку от главной площади виднелась лестница, уходящая крутым виражом прямо в небо. Там, на высоте нескольких метров над землей, парил Храм. Главный и последний храм Смерти в этом мире. Только в руках мраморных жрецов давно уже не горели огни, приветствуя её детей. Неожиданно сердце защемило тоской — снова. И эта тоска была сильнее тоски по дому. Нет, словно её дом был здесь. В этом разрушающемся городе, из которого утекла жизнь, с этими странными, ненормальными чудовищами, которых до слез было жаль.
Может, они действительно твари. Не зря их боялись и ненавидели. Но они выполняли свою работу — сверкающие фрески, иллюстрирующие жизнь альконов, были очень… наглядны. Кроша камень, когти вцепились в парапет. Когти? Впрочем, ерунда. Работа алькона… как же странно это звучит! Если она правильно поняла сверкающую красоту картин — то древние дети смерти собирали души людей. Помогали отойти умирающему. Облегчали муки смертельно раненого. Отдавали долг своей Госпоже и Господину, порой участвуя в кровожадных сечах и забирая жизни своих врагов. А ещё они могли наказать самым страшным из способов — не просто лишить посмертия, но уничтожить душу. Наверное, именно поэтому их враги объединились.
Отколовшиеся белые крошки медленно таяли где-то внизу, а Йаррэ вспоминала. Что она знает об альконах? Почти ничего, на самом деле. За эти несколько часов она и то узнала больше. Все альконы, которых она видела — мужчины. Где их женщины? Их нет? Но дух города упоминал, хоть и вскользь… На лицо упала капля, затем другая — и вот уже хмурые тучи разразились первым дождем. Наступала Тарень — пора листопада и первых заморозков. Небо плакало, в раскатах грома ничего не слышно. Среди молний и ливня легко спрятаться. И можно сжаться в комок и плакать… рыдать навзрыд, чувствуя, как немного отпускает душу леденящая пелена безмолвия, опустившаяся в тюрьме.
— Дай мне силы выжить! Дай мне силы отомстить! Дай мне силы принять! — беззвучно шепчут побелевшие губы.
Её колотит — но от холода ли? От страха? От всего пережитого? Она ещё помнит — нельзя спать здесь, на полу. Холодно и мокро — а простудишься, кто станет лечить? Надо найти комнату… место… Ноги сами несут куда-то — по белым пустым коридорам, мимо роскошно-мрачных залов, туда, вглубь дворца, где можно найти спальни. Далеко не стала заходить — в первом же алькове сбросила липнувшую к телу одежду и рухнула на постель, уже не видя, как тело укутывает темная дымка, а над ней вновь появляется призрак.
Только в этот раз он наливается силой, сиянием изнутри, словно обретя плотность, и продолжает легонько касаться кончиками пальцев распростертого тела, что-то тихо шепча.
— Сколько же работы, Великая Мать, ну Кин, ну засранец… нашел, кого мне подкинуть… нет, чтобы девочкам…
Работы и правда был непочатый край, а такие ночи — тяжелые, грозовые, напоенные родной силой, случаются не так уж часто. Нужно было этим воспользоваться.
***
Просыпалась Йаррэ тяжело, муторно. Голова была после вчерашнего срыва, словно раздутый шар, в котором медленно-медленно ворочаются мысли. Но было удивительно тепло, и, когда ночная хмарь постепенно рассосалась, стало понятно, что все не так уж и плохо, как казалось — во всяком случае, больше броситься вниз головой не хотелось, а вот бороться — да. Один бок отчего-то особенно припекало. Йаррэ все-таки мучительно осторожно повернула голову — и столкнулась с пылающим алым взглядом гончей, свернувшей клубком рядом, на постели. Чешуйки как будто куда-то втянулись, обнажая пышущую жаром шерсть — действительно, та отлично грела. Дыхание сбилось, сердце застучало отчаянно где-то в горле, когда перед глазами мелькнули длинные передние резцы — и тут гончая смачно лизнула её в нос, заставляя чихнуть.
— Фу! Невоспитанная собака!
«Это кто ещё из нас невоспитанный? Разве положено юной самочке спать в гостевой спальне совсем без шерсти?!»
В эту секунду Йаррэ могла бы поклясться, что пасть темной твари раздвинулась в насмешливой ухмылке-оскале.
— Ты… говорящая? Правда? Или мне чудится? Или ты тоже какой-то дух? — голос предательски дрогнул. Трудно поверить, что здоровенная ядовитая тварь на тебя не кинется.
«Глупый щенок хозяев. Мы — Стражи. Конечно, мы разумны».
Неожиданно голову повело — и она, как наяву, увидела большое уютное гнездо с пищащими щенятами, маленькими розово-черными тельцами с мягкой чешуей и тонкими хвостиками. Вокруг них вились взрослые гончие, а у края гнезда сидел алькон — такой же, как те, которых она видела — высокий, беловолосый, только на губах этого играла едва заметная теплая улыбка. На руках мужчина держал маленький комочек, который прокусил ему палец.
«Запечатление… хозяин…»
И снова море чужой печали. Стражи и преданные друзья. Симбиоз… если его можно было так назвать. Вот оно что! Альконы вывели себе охранников и друзей из диких стай, которые расплодились в окрестностях городов и бежавшего на их земли от полного истребления особого вида метаморфов. И те отплатили им абсолютной беззаветной верностью.
Счастье… вот оно каково.
Тихо-тихо шуршит чешуйчатый хвост по полу. Пока не передумала, быстро подносит палец к выглядывающему клыку:
— Кусай давай, — говорит убежденно.
В ответ — волна удивленного недоумения, смешанного с неверием.
— Давай, говорю, кусай, морда! — тихо фыркает под нос. Глаза противно щиплет… это она просто простудилась — не иначе. Ну с чего бы тут слезы разводить?
Второго предложения можно было и не делать — мощные челюсти осторожно сомкнулись на запястье, а шершавый язык так быстро зализал ранку, что она и понять не успела.
— Что? Как?
Алые глаза посмотрела на этот раз почти с обожанием.
«Хозяйка…»
— Так, только хвостатого друга ко мне не приводи! Извини, но не готова я пока к хвостатой ячейке общества, мне и самой-то ещё жить негде…
— Это хорошо, что Ттмара тебя приняла, тебе пригодится защита, — призрак появился, как и до того — абсолютно неожиданно и бесшумно, а, может, на самом деле просто где-то поджидал.
Только, кажется, он немного потускнел с прошлой встречи…
— С вами все в порядке?
Кажется, вопрос стал неожиданностью для всех. И, в первую очередь, для неё самой. Просто… ну не было привычки заботиться о других… давно. Не о ком было. А то, что было у них с Винтера… Это не забота. Это просто взаимное использование, только она этого ещё тогда не понимала. Так какое ей дело до этого чужака? Почему он вызывает такие странные, полузабытые чувства?
В темных мерцающих глазах вдруг промелькнуло что-то, от чего стало тяжело дышать. Стиснуло грудь — и она быстро-быстро заморгала, жалея, что не может его обнять. В результате объятия достались тварюшке, которая, впрочем, только фыркнула шумно, когда её сильно стиснули, да замахала активно хвостом, тихо урча от такого счастья в лице сумасшедшей хозяйки.
— Все хорошо. Пока все ещё хорошо, — наконец негромко ответил Гирьен, — но я запомню… спасибо. Вставай, и пойдем, я кое-что тебе покажу. У нас не так много времени, а дел хватает. Если ты проведешь здесь слишком много времени и выберешься живой… словом, думаю, тебе не нужны лишние вопросы со стороны дознавателей, — последние слова он почти прошипел.
Впрочем, призрак алькона все-таки подождал, пока она поест и приведет себя в порядок — и одарил напоследок каким-то щекочущим тело заклинанием, пробормотав, что простуда сейчас была бы некстати. Передвигались они дальше по дворцу довольно быстро — словно Гирьен умел сокращать как-то путь. Мелькнула пара коридоров, разом пропали окна, повеяло сухой прохладой — и вот они уже возле высоких массивных дверей со знакомо-вырезанным гербом.
Ярко-ярко сверкнул призрачный медальон на теле сопровождающего — и огромные двери беззвучно распахнулись. Наверное, раньше бы она уже прыгала от счастья, не в силах отвести глаз от расстилающихся вокруг сокровищ. Чего здесь только не было — и сундуки, набитые монетами, и россыпь драгоценных камней, и сверкающие драгоценные изделия из более не существующих магических металлов и прочих ингредиентов. Полный доспех из чешуи арранского черного дракона, ныне считающегося вымершим… Мечи, шпаги, даги, пояса с метательным оружием.
Про бриллианты, рубины, алмазы и говорить не приходилось — все было ясно и так. Здесь хватило бы сокровищ скупить половину мира, но призрак уже манил дальше — туда, где виднелись запечатанные двери, буквально искрящие от заклятий.
— Надеюсь, ты уже привыкла к потрясениям, — по его губам скользнула странная, слишком горькая ухмылка.
Эти двери распахнулись при прикосновении сопровождающего так же бесшумно, как и предыдущие. Помещение было гораздо меньше — здесь, по крайней мере, сразу был виден его конец, но то, что здесь хранилось…
Это уже не сокровища баснословной стоимости — это то, за что правитель любого государства убьет, не задумываясь. Артефакты власти, силы, подчинения, защиты. Уникальные по своей древности и происхождению. Даже она, почти ничего толком не знающая о магии, ощущала их силу… странно, но как что-то родное, близкое, почти родственное. Они пели. Роскошные короны на подушечках из бархата, оружие на специальных стойках, разложенные по отдельным полочкам кольца, браслеты, женские диадемы и кинжалы. Только все это стало как-то разом неинтересно.
В комнате было ещё кое-что — у дальней стены стоял гроб, похожий больше на произведение искусства, почти что усыпальницу. Она подошла на занемевших ногах, спотыкаясь и чуть не падая — уже чувствовала, что здесь увидит. И оказалась права. Он и правда был здесь — насмешливый, пугающий, странный, но внимательный к ней дух. Вернее, здесь лежало его тело, укутанное в покрывало из темно-синих диких роз. Огненно-рыжие волосы разметались по его последнему ложу, глаза были закрыты — зажмурены словно в муке, изломаны рыжие брови, приоткрыт в крике рот. Он был бледен до прозрачности — но все же эта красота ударяла под дых также сильно, а, быть может, ещё сильнее, чем в призрачном виде.
— Я был тогда очень молод, но уже назревала война, — тихий голос за спиной заставил чуть вздрогнуть, положив руки на край усыпальницы, — у нас есть такой обычай, с древних времен — у каждого города нашего народа должен быть Хранитель. Он направляет потоки силы, узнает первым о всех происшествиях, выстраивает защиту, заботится о нуждах. Но даже тело бессмертного алькона не способно вместить такое количество энергии — поэтому, на время нашего служения мы покидаем тело и становимся духами. Вернуться назад… да, возвращались не все. Кто-то просто привыкал жить духом, кого-то не смогли дозваться, кого-то просто некому было звать назад. Но самое главное другое — у духа должна быть привязка к земле. То, что не даст забыть о своем теле, о смертной жизни. Обычно это тот, кого он любит — но родители не подходят. Брат-сестра, или возлюбленная…
Тихий неслышный вздох. А она, не отрываясь, смотрела на искаженное мукой лицо, и не чувствовала, как по щекам катятся слезы — не злые слезы ненависти, а слезы сопереживания, слезы утраты, от которых в душе что-то скреблось противно, ныло, царапалось сквозь выстроенную корку безразличия. Она уже подозревала, чем закончится этот рассказ.
— Её звали Анаи-рэ. Знатна, умна, изысканно-красива и изящна. Я был счастлив до безумия, когда она обратила свой взгляд на меня. Никогда в жизни я ещё так не ошибалссс-ся, — лицо духа исказилось от злобы, — ей нужно было мое положение. Власть. Богатства. Сила. Все, чего временно лишается тот, кто становится Душой Города. А выбор, вскоре после нашей помолвки, пал на меня. Это честь, от которой нельзя отказаться, — тонкие пальцы призрака сжались в кулак.
— Ты и не стал отказываться… — ничего естественнее этого «ты» сейчас просто не существовало.
— Нет. Я, разумеется, согласился. И сделал её своим якорем, хотя брат отговаривал… через месяц началась война. Как понимаешь, итог был закономерен и ясен. Анаирэ первой бежала прочь из города, хотя он даже ещё не был осажден. С собой она прихватила изрядную часть моей сокровищницы, — в темных глазах полыхнуло жестокое удовлетворение, — я узнал об этом слишком поздно, чтобы успеть разорвать нашу связь, да и назначить иной якорь было уже невозможно. Несмотря на всю свою силу, я застрял в таком положении, вынужденный безучастно наблюдать, как пленяют и уничтожают всех, кого знал и любил…
Призрачный меч с отнюдь не призрачным скрежетом вошел в стену — только каменные крошки полетели. Колыхнулись синие одежды Духа. Коснулся лица холодный, обдирающий кожу порыв ветра.
— Не знаю, почему я тебе это говорю, девочка. Ты умеешь слушать, — тихая усмешка. Над самим собой?
— Что же… было дальше?
— Дальше? Я поступил очень милосердно с Анаиррэ. Она умерла до проклятья рабства, что пало на нашу расу, пусть и умирала не самой легкой смертью… Но, по сравнению с тем, что делали захватчики с нашими женщинами…
К горлу подступила дурнота.
— Можете… не продолжать, дайрэ.
— Отчего ж, — в полутьме сокровищницы ясно блеснули тонкие иглы клыков алькона, — ты должна знать, что тебя ждет, если твой покровитель не сможет тебя защитить!
Смешок. Высверк. Бесконечная усталость на душе и затаившийся страх.
— Я и так знаю, — голос дрогнул, срываясь.
Есть такие раны на душе, что никогда не перестанут гноиться, не затянутся. Лицо призрака было совсем близко — хищное, жестокое и полное неизбывной печали и отчаянья. Прохладные пальцы на миг словно обрели твердость, касаясь подбородка. Губы дрогнули в очередной неловкой попытке улыбнуться — и скривились. А она утонула в искристо-синих глазах, чувствуя, как эту боль и печаль из неё словно высасывают.
— Вкус-ссная… — длинные прозрачные когти с сожалением коснулись щеки — и Йаррэ словно очнулась, мигом. Тело тряхнуло от запоздалого страха, и она почти полностью облокотилась о гробницу, чтобы не упасть.
— Так вот, как вы питаетесь?
— Именно так, ирисс-сээ. Как бы я иначе столько протянул? В тебе много эмоций, мне хватило лишь сделать глоток, чтобы утолить жажду. Сколько ненависти в тебе, сколько горечи и яда… но пить тебя — словно пригубить из черных вод матушкиного Озера.
Она не поняла, о чем дайрэ Гирьен говорит, а он не стал пояснять.
— Мне нравится развлекаться с бродягами и мародерами, которые на что-то надеются, врываясь в мой дом.
— Ни один не выбрался?
— Отчего же, иначе других не будет, — равнодушное. — Я с ними… играю… и некоторых отпускаю. Чтобы они после привели с собой других, надеясь на удачу.
Жестокий расчетливый ублюдок. Взгляд упал на распростертое на ковре из роз тело. Тонкие, почти мальчишеские черты — призрак выглядел ощутимо старше. Сжатые в отчаянье кулаки. Острые ушки. И сама не поняла, как потянулась к телу спящего — да, она решила думать о Духе именно так. Коснулась чуть вздернутого носа, обвела пальцем контуры губ, погладила заострившиеся скулы. Не удержалась — коснулась уха.
Рядом раздалось угрожающее шипение, которое вдруг, внезапно, стихло, когда Йаррэ накрыла своей рукой руку спящего вечным сном, осторожно разгибая пальцы и стирая запекшуюся кровь с ранок. Она не сразу поняла, что произошло дальше.
Вот она касается второй, стараясь разогнуть и её — пальцы расслабляются легко — и по ковру из роз катится темно-сиреневая сфера, тут же касаясь её руки. По ушам ударяет отчаянный крик:
— Нет, не смей, не трогай!
Но уже поздно. Её пальцы, будто сами собой, смыкаются на прозрачной сфере, в которой, как на ладони, виден город. И на неё обрушивается боль. Инициация силы? Издевательства охраны? Допросы? Ярость алькона Амондо? Это все — ничто, по сравнению с тем, что происходило сейчас. Кажется, она упала прямо на тело Гирьена. Прохладная чужая кожа на миг охладила съедающий изнутри жар — а потом он вспыхнул с новой силой, заставляя кричать, срывая голос.
Кажется, она пыталась расцарапать себе грудь, чтобы вырвать то, что так отчаянно жглось изнутри. Кажется, её кто-то остановил, наваливаясь сверху и не давая шевелиться. Периоды забытья сменялись короткими проблесками ясного сознания, но шевельнуться не было сил. Она только чувствовала, как тело ласково укрывает холод, как кто-то тихо шепчет над ухом, что все будет хорошо, просто чудесно, особенно, когда он все-таки выпорет одну малолетнюю дурочку…
А потом осознание происходящего исчезло полностью, оставив лишь поглощенное тьмой тело в полуобъятиях другого.
***
Гирьенрэ Наират Амондо зло ударил когтями по стене, заставив древний склеп вздрогнуть. Проклятье, куда это мелкое шебутное дитя залезло! По-другому воспринимать добычу братца не получалось, хотя тот, кажется, видел в девчонке совсем не ребенка… Иначе, зачем послал именно сюда, желая, чтобы Гирьен на неё взглянул? Призрачные пальцы налились силой, осторожно укладывая безвольное тело поудобнее. Он много чего мог, но далеко не всем об этом следовало знать.
Глупое дитя! Шанса выжить у неё почти не было. Гирьен с сожалением посмотрел на засохшие губы, тонкие, как у птицы, руки-лапки, бледную кожу. И чуть склонил голову, внимательно вглядываясь в ползущую по бледно-серой коже тонкую веточку татуировки. Неужели?
Пальцы с силой сжали ткань, разрывая одежду на груди — не до сомнительных девичьих прелестей нынче. Прямо у сердца отпечаталась темно-фиолетовая многолучевая звезда, а вот шара, который её коснулся… его больше не было.
— Что б меня гончие при жизни драли!
Сердце его города, сила тьмы, копящаяся столетиями, теперь растворилась в теле совсем юной, ещё даже не вошедшей в силу Драгоценной.
— Помоги ей… Отец, такие дела в твоих руках, Справедливый и Карающий, — разнесся в мертвых стенах тихий шепот.
Привычные, затверженные с детства слова. Он не поможет, не придет. Быть может, его уже просто нет? Или это заклятья не дают древнему вырваться, прийти на помощь своим детям? Меньше всего на свете он ожидал, что отчаянный вопль о помощи услышат, хоть и не так, как он надеялся. Рваный белый круг портала возник прямо посреди комнаты. Задрожали, разрываясь, края — и из него буквально выпал… брат. Ругающийся такими словами, каковые от всегда выдержанного Первого алькона Гир и не думал больше никогда услышать.
— Иррэ-наррэ! Ashhh! Siare danarde! Kerte-ro!
— Я тоже рад тебя видеть, Кин…
На миг его тело снова налилось силой, обрело плотность — и призрак крепко-крепко обнял ошарашенного брата.
— Гир? Гирьен?..
Мужчина чуть склонил голову, жадно впиваясь взглядом во вновь ставшее призрачным тело.
— Неплохо выглядишь… в целом…
Они не виделись с тех самых пор, как на руке старшего алькона защелкнулся рабский браслет. Кто же отпустит одну из древнейших тварей в место её силы? Гирьен узнавал о происходящем за стенами по обрывкам, слухам, чужим обмолвкам. Но этого было чудовищно мало. Как и времени на выяснение происходящего сейчас.
Он лишь успел в нескольких словах обрисовать брату произошедшее, замечая тень беспокойства или даже чего-то, похожего на панику, на бледно-сером лице.
— Она ещё жива? — спросил отрывисто.
— Да, как видишь, — Гир кивнул на собственную усыпальницу, где, почти в объятьях его тела, лежала глупая девочка.
— Вижу… — отрешенное.
Но он мог бы поклясться, что внутри совершенной оболочки бурлит ярость. И эта ярость связана не только с возможным крушением его планов. В этот момент лицо девушки исказилось — и она что-то едва слышно зашептала, мечась в полубреду и сжимая крепко кулачки с прорезавшимися когтями.
Кинъярэ возился долго — что-то шептал, творя магию такого уровня, что даже призрака прошибло настолько, что он предпочел удалиться на верхние ярусы дворца. Час, другой, третий… Беспокойство сменилось паникой. Умрет девчонка — погибнет и город, и он сам отправится в небытие, да и окончательная гибель столицы подкосит альконов… Тархен шэсс, да что же он там возится то столько? Он уже хотел было спуститься, когда брат сам поднялся наверх.
Бледный до серебра — как будто всю силу выпили. Длинные блестящие волосы потускнели, в глазах появился голодный блеск, заострилось лицо — всю силу он из себя выплеснул, что ли? Но, спустя секунду, в голову пришло осознание другого.
— Не получилось?
Где-то рядом раздался тоскливый вой гончей — блеснули в полутьме заалевшие глаза.
— Нет. Невозможно насильно вытащить того, кого здесь ничто не держит. Кстати, очень похоже на твою ситуацию, Гир, только немного с другой стороны…
— Значит все… кончено?
— Разве я это сказал, Гир? — улыбка на бледных губах казалась страшным оскалом. — Я не для того столько сил на неё угробил, чтобы она сейчас посмела бежать к Матери в гости. Нет. Раз так, я проведу обряд полного Посвящения.
— Да ты с ума сошел! — Гирьен не сумел сдержать удивления. — Она не выживет! Здоровые-то полукровки не выживали!
— У неё просто не будет шанса умереть, — прозвучало мрачноватое обещание, — я свяжу нас нерушимыми узами. Введу в свою семью.
Миг — и на губах Души Города уже цветет странная, почти лукавая насмешка.
— А не пожалеешь?
— Разве я когда-нибудь делал что-нибудь непродуманное? — приподнялась белесая бровь.
И младший благоразумно промолчал.
На подготовку им понадобился ровно час, тем более, что далеко идти не нужно — малое храмовое святилище испокон веков пряталось в тени дворцов Шэннэ.
Ритуал пробуждения сути любого живого существа прост — и смертельно опасен.
Он посмотрел на посеревшее лицо, прокушенную губу и совершенно седые волосы, одна прядь которых окрасилась в фиолетовый цвет. Легко уложил невесомое тело девушки на алтарь, почти чувствуя, как его жар жжет ладони.
Вспыхнули светильники в виде драконьих голов, прокрался откуда-то леденящий холод, мешающийся с запахом вереска.
— К сути твоей взываю силой своей и сущностью…
Ритуальный кинжал легко рассек ладонь. Первые капли крови упали на алтарь и на пересохшие губы девчонки.
— Пробудись и будь тем, кем тебе начертано от рождения, Риаррэ, дочь Смерти! Род Амондо примет тебя, узы нерушимые свяжут тебя, Мать наша призовет тебя! Ame!
Он подошел ближе, к краю каменной громады, стараясь её не коснуться. Прикрыл глаза, выравнивая дыхание. И со всей силы вогнал кинжал в центр пульсирующего фиолетового узора на женской груди. В самое сердце. И тут же отступил прочь.
— Для Детей Госпожи нет иного пути вернуться на свою тропу, кроме как умереть… Смерть — наша жизнь, наше возрождение, наше начало и конец.
Теперь все зависит только от неё.
Сила взметнулась, выплескиваясь в пространство. Загорелись ярко-синим светом руны алтаря, пряно-острый вереск сменился горьким миндалем, кружа голову. Медленно, словно застывая в каждой минуте, текло время, и Кинъярэ уже успел подумать о том, что вот, проклятье, упустил последний шанс, когда фигурка на алтаре дрогнула, сотрясаясь от кашля. Алькон не двинулся с места, зная, что это ещё далеко не конец, только не сводил взгляда с древнего алтаря. И не пропустил момента, когда веки приподнялись, и на него в упор посмотрели фиалковые глаза с четырьмя зрачками, что слились в миг в одну вертикальную щель.
Работы будет много, молодые альконы вспыльчивы, эмоциональны и нестабильны. Но пока ты жив — исправить и изменить можно все.