8. Пари

Элина

Лорд Харлан стоит передо мной, как стена льда, сквозь которую никто не проходил много лет. Его взгляд прижимает меня к кровати.

— И на что же вы хотите заключить пари, леди Элина? — не грубо, но так снисходительно тянет дракон, что я невольно розовею.

Вопрос прямой, надо ответить.

Я поднимаю голову. Собираю в кулак волю. Нет, я, конечно, боюсь проиграть, но дракон не увидит моего смятения.

— На поведение Тиберия, — отвечаю я твёрдо.

Лорд Харлан впивается в меня острым взглядом, точно вонзает когти в душу.

— Как интересно, — произносит без усмешки, но в тоне есть что-то обнажённое, будто раздевающее истинные намерения. — Продолжайте.

— Вы считаете, что он трудный ребёнок, — говорю я ровно. — Что он капризен, неуправляем, упрям, склонен к вспышкам.

— Это факты, — отрезает он без эмоций.

— Нет, — я не опускаю глаз. — Это следствие.

Его бровь чуть приподнимается.

— Чего именно?

— Одиночества, — упорно твержу я. — Тиберий эмоционально запущен.

Повисает такая густая тишина, что кажется, будто камин тоже задерживает дыхание.

Лорд Харлан упирает руки в бока, качает головой.

— Вы несёте чушь, леди Элина, — строго цедит он. — О каком одиночестве может идти речь, когда у Тиберия целый штат нянек и наставников?

Мне хочется закатить глаза. Но я подавляю раздражение и отвечаю аккуратно.

— Вы окружили его няньками, наставниками, правилами, — продолжаю уверенно. Но не теплом. Не вниманием. Не присутствием.

Ребёнок — не механизм. Его нельзя чинить дисциплиной.

Дэйнарин чуть выдыхает. Не смех, но что-то похожее.

— Вы хотите сказать, что можете справиться там, где не справились профессионалы? — смотрит на меня с нескрываемым скепсисом.

— Да, — отвечаю я без паузы.

— И чем же? — голос холодный, но… живой. — Своей добротой?

— Теплом и вниманием, — говорю назидательно. — Тем, чего мальчику действительно не хватает.

В глазах Дэйнарина появляется сдавленная боль. Я не могу её интерпретировать, но даже мне от неё становится холодно.

— Вы ничего не знаете, — произносит он строго. — Ни о нём. Ни обо мне. Ни о том, что ему нужно.

— Зато я вижу, что вы слепы, — дерзаю я. — Или скупы на эмоции. Или…

Дэйнарин напрягается, будто поймал удар.

— Стоп, леди Элина, — обрывает он меня. — Остановитесь, пока не сказали то, о чём пожалеете.

Я затыкаюсь. Буквально проглатываю язык. Эмоции лорда-дракона сейчас очень спутанные. Их не прочесть. Но с Тиберием его связывает что-то, чего он не хочет раскрывать. И я могу ненароком оскорбить его или мальчика.

— Хорошо, — я поднимаю руки в сдающемся жесте. — Пари, милорд. Без оправданий и без объяснений.

Его глаза вспыхивают ледяным светом, но брови сходятся у переносицы.

— Условие? — цедит он.

— Если я за две недели уменьшу количество выходок Тиберия вдвое, — говорю по-деловому, — вы позволите мне обучать его, проводить с ним время, видеть его так часто, как ему нужно.

— Или как вам захочется? — спрашивает он с намёком, поднимая угол губ.

— Это одно и то же, — парирую я.

Он смотрит так, будто пытается определить, с кем он сейчас разговаривает: с женщиной, которую он вынес из снега, или с силой, которая может разрушить его стены.

— Если я выиграю, — произносит он тихо, — вы будете соблюдать режим, лежать столько, сколько скажет лекарь, и слушать меня без споров. Во всём.

Голос опасно низкий, красивый до мурашек. Под кожей пробегает жар.

— По рукам, — отвечаю я.

— Два условия, — он поднимает ладонь. — Вы не используете магию, если она у вас есть. И не подкупаете ребёнка сладостями.

— Я не собираюсь подкупать его ничем, — я улыбаюсь. — Он тянется ко мне сам.

— Хорошо, — произносит он окончательно. — Пари заключено.

Он собирается уходить, но я ловлю его взгляд.

— Но есть одно «но», милорд, — произношу осторожно.

Он напрягается всем телом.

— Я не смогу выполнять условия пари, пока не встану на ноги, — говорю чётко. — Вы можете ускорить моё выздоровление?

Он очень медленно выдыхает.

— Есть методы, — отвечает нехотя. — Но для людей они опасны.

— Я хочу! — произношу твёрдо, поднимая подбородок. — Сделайте это. Поставьте меня на ноги, пожалуйста.

Может, лорду Харлану и безразлично, мне нет. Я не могу ждать. Тиберий не может ждать. Ребёнок, страдающий от одиночества — это жестоко и рвёт мне душу. Поэтому я хочу, точнее, я должна поторопиться.

Взгляд лорда Харлана становится тёмным, глубоким, встревоженным — и почему-то слишком личным.

— Вы так уверены, — произносит он низко. — Это риск для вашей жизни. А не для моей.

— Я рискну, — отвечаю я.

— Ради капризного драконёнка? — спрашивает лорд Харлан.

— Ради страдающей детской души, милорд.