Двадцать первая глава, раскрывающая проблемы Турсуазы с новой стороны

— Чья теперь будет мечта? — Габриэль держал мою руку.

Мы стояли практически в объятиях друг друга, а я не могла взять в толк, когда это мы стали легко относиться к таким нежностям?

Пришлось отвернуться, чтобы не застыть на долгие минуты, рассматривая глаза дракона.

— Моя, — выдохнула и отстранилась.

— Не романтично, — хмыкнул Габриэль.

Мы стояли перед кладбищенскими воротами. И я покачала головой, глядя, как гаснет в небе солнце. Было совсем темно, над нашими головами зажглись фонари, но звёзд было не видно на этот раз. Небо заволокли тучи, только луна, словно недремлющее око, наблюдала за нами.

Кладбище. Мой самый страшный сон.

— Не пойду, — всхлипнула и отвернулась.

Я понятия не имела, почему после таких прекрасных свиданий мы оказались в таком страшном месте, и от неожиданности в горле застыл ком, а тело будто парализовало.

— А если вместе? — Габриэль сжал мои пальцы. Очень-очень крепко.

Это и правда мало напоминало мечту, о нет… это был настоящий ужастик. И моё личное проклятье.

Кладбище. И мой самый страшный сон.

— Тут кто-то близкий вам? — поинтересовался Габлиэль.

Его голос был серьёзнее и тише обычного. В тишине и пронизывающем холоде, он казался живым, витающим в воздухе и щекочущим мою кожу. Такое волшебное и поразительно глубокое чувство.

— Родители, — я к своему ужасу поняла, что будто бы не могу солгать.

Габриэль ничего не ответил, но сжал мои пальцы крепче, а я помотала головой:

— Не стоит… Я совсем их не знала. Но от этого не меньше боюсь кладбища...

— Вы были ребёнком, когда они погибли?

— И да, и… нет, — я пожала плечами, глядя на могильный камень, что виднелся впереди.  —  Дело не в их смерти. Меня не это пугает.

Я сразу поняла, что камень принадлежит им, хоть никогда в глаза его не видела. Этого было вовсе не нужно.

Законы сна делают всё, чтобы мы играли по его правилам. Могила была слегка подсвечена, и туман, что устилал землю молочно-белым покрывалом, словно стекался к одному единственному надгробию.

Мейвес и Талла Урсмар

Камень был совсем скромным, стоял в окружении величественных деревьев, статуй и фонарей, что охраняли других мертвецов. А у родителей ничего. Только скромная надпись с именами, даты жизни и смерти, да иссохший розовый куст.

Неухоженная, неприбранная могила.

— О… — выдохнула я, когда насытилась сполна этим кошмарным зрелищем. В глазах стояли слёзы, а губы дрожали.

— Вас оставить…

— Нет… Я никогда о них не говорила, никогда… И мне кажется, что тут,  —  я прижала кулак к груди. — Сидит столько горечи, что она жжёт изнутри… Я никогда не видела этого места, ну откуда оно в моём сне? — слёзы полились по щекам, а я стала задыхаться и жалко хлюпать носом, потом упала на лавочку, что стояла у соседней могилы. Богатой, ухоженной.

— Я прошу прощения, — прошептал Габриэль.

Его взгляд был прикован к надгробию за моей спиной.

—  За что? — даже руками всплеснула от возмущения.

— Что никогда не обращал внимания на эту могилу, — пожал он плечами, и я тут же развернулась, чтобы понять, на что он там уставился с таким интересом.

Мирра и Сеймур Гер

— Это ваши родители? Рядом с моими? — ахнула я. — Но как? Это всё игры наших снов? Так же не бывает…

— Отчего же, — Габриэль приблизился к надгробию с именем отца и коснулся камня там, где было выбито его имя. — Я много лет хожу на кладбище и прекрасно помню, что это и правда соседние могилы.

—  Но мои родители никогда не бывали в Дорне. Они погибли во время крушения «Тиль-Салема»! Это… очень очень далеко…

— «Тиль-Салем» потерпел крушение в водах Жемчужного моря, — пожал плечами Габриэль. — В нескольких милях от берега, что принадлежит моему княжеству. На кладбище Дорна похоронено множество утопленников, которым посчастливилось сесть на «Тиль-Салем»… Тут более пяти десятков безымянных могил с телами, которых передали нам водные драконы.

— Водные… Это… Как вы?

— После крушения они приняли участие в поиске тел. В Дорне всегда проявляют особое уважение к мертвецам, а неупокоенные души, по нашим легендам, навсегда теряются в горах. Потому, после кораблекрушения, все силы жителей Дорна были брошены на поиск тел погибших. Выживших, как вы знаете, там не было.

—  Какая кошмарная история... Я, увы, почти ничего о ней не знаю.

— Мои родители тоже были там, — сказал он через некоторое время, когда его голос не только стих, но и затерялся среди могил, так что я даже забыла, что мы вели беседу.

Мысли о том страшном дне меня преследовали долгие годы.

Часто, до того, как мои сны были отданы в распоряжение Габриэля, я видела, как вода заливает мою спальню. Сочится из оконных рам, дверей, щелей в полу, а потом врывается в комнату, пока не заполняет её всю до самого потолка.

— Никогда не думала об этом… не знала, где стоит надгробие родителей. Но их же там нет? — Я покосилась на Габриэля. — Или есть?

Он покачал головой.

— Я не уверен… Скорее всего их не нашли в списках найденных и просто решили, что тела навсегда остались на дне моря.

— А… ваших родителей?..

— О, их нашли, — кивнул он. — Это было не трудно. Мой отец был драконом и, когда случилось крушение, всё, что ему было нужно — это оказаться на палубе, забрать маму и улететь. Вся эта история с морским транспортом была только романтическим порывом… путешествие по воде всегда манило… мужчин из нашей семьи.

Он усмехнулся, а я поджала губы, чтобы не улыбнуться в ответ. У Габриэля были очаровательные ямочки на щеках, из-за которых лицо казалось моложе и очаровательнее, когда он вот так улыбался.

— Но что же тогда случилось?

— Их каюта не открылась, — тихо ответил Габриэль, отошёл от надгробия отца и сел рядом со мной на красивую кованую лавочку. Прямо под ногами я увидела плиту с текстом, что был вылит золотом.

— Что там?.. — я стала стирать грязь и листву сначала носком туфли, а потом встала с лавочки и села на корточки у плиты.

— Любой путь… начинается с первого шага… Даже тот, что ведёт к любви…  —  прочитала я.

И от этой плитки лежало ещё несколько таких же, но без надписей, а своеобразная дорожка заканчивалась прямо у высокого мукатового куста, что прикрывал оба надгробных камня своими раскидистыми ветвями.

— Путь к любви… как красиво…

— Они просто утонули,  —  продолжил Габриэль.  —  Вместе. И оказалось, что ни водная магия матери, ни сильнейшая магия дракона не способны спасти от кораблекрушения. А я всегда думал, что они самые непобедимые люди на планете.

— Я не знаю обстоятельств смерти моих родителей, — пожала я плечами, встала от плитки и села обратно на лавочку рядом с Габриэлем.

— Они просто однажды ушли из дома, оставив меня со старенькой тётушкой, что работала моей няней. Я была совсем ребёнком и не знала, куда они направлялись, зачем, надолго ли. Тётушка ничего не говорила, просто утром она зачитала мне вслух письмо, где значились имена родителей среди пропавших без вести. Я спросила, что это значит, а мне сказали, что родители минувшим вечером сели на «Тель-Салем» и что теперь я буду жить с тётушкой. Потом тётушка скончалась от легочной болезни, а меня перевезли к Эмилиэну в Старый Замок. Я догадывалась, что у родителей есть могила, но… Тётушка всегда говорила, что меня не любили, раз бросили одну и ушли. Ещё она заставляла меня ходить и чтить память родителей каждое утро в пять тридцать. Мы выходили на утёс, вставали на самый край, и она мне надиктовывала проклятья морю. Признаться… я очень-очень плохая, — шепнула и тут же показалось, будто в груди появилась дыра, из которой хлынула мне на платье не кровь, а та горечь, что копилась все эти годы.

Я ощутила её на языке, на нёбе, на губах, и тут же снова слёзы накатили, перекрывая горло, а Габриэль ничего не сказал, только усмехнулся.

—  Что? — вспылила в ответ на его усмешку и ощутила себя ещё более жалкой. Вот почему этот мужчина никогда меня не поймёт!  — Хотя… вы имеете право… Любой может посмеяться…

— Никто не имеет право решать, хорошая вы или плохая,  —  невероятно строго и даже зло заявил он.  —  И в чём же ваш великий грех? — он говорил бодро, язвительно.

А мне было так тяжело все эти годы, что теперь с этой дырой в груди стало как будто горше, но и легче одновременно. Хотелось говорить до конца, раз уж начала.

— Потому что я совсем не могла проклинать море. Я так плохо помнила родителей, что совсем не могла… испытывать боль от их потери. И с годами я становилась всё хуже и хуже. Я переживала, о да, но когда тосковала по ним, когда они мне снились, когда писала им письма и складывала в свою шкатулку… но я обращалась даже не к ним, а к каким-то выдуманным существам, что дарили любовь и тепло. К родителям, что следят с небес, к бестелесным существам. Прекрасным ангелам… Это была не та нежная любовь, которую тётушка требовала описывать каждый день. Там, на утёсе, я ненавидела её и то, что она заставляла меня скорбеть каким-то определённым образом, так как она того хотела. И я очень ждала, когда это закончится… Когда я стала постарше, то начала молить море, чтобы жизнь с тёткой закончилась!

Моё шипение стало злым, и я испуганно прижала руки к губам. Дыра в груди стала невероятно огромной, а горечь… ушла. До последней капли, всё, что было во мне, всё, что копилось столько лет, кипело и бурлило — теперь вылилось в жестокие слова.

— О, я чудовище,  —  мои плечи дрогнули.  —  Как может кто-то полюбить чдовище? Моя безответная любовь  —  наказание... И я всегда знала, что так и будет.

Тёплые пальцы коснулись моего плеча. Поддержка? Я знала, сейчас он скажет то, что часто говорил Эмилиэн. Что я хорошая, что я не виновата, что я ничего плохого не желала. Слова, которые меня хлестали хуже обвинений.

— Тогда мы все чудовища, жаждущие освобождения, — хрипло произнёс князь. — Стоит признать, вы самое милое чудовище из тех, что я встречал.

Я даже посмотрела вниз, чтобы убедиться, что посреди грудной клетки не зияет огромная рана. Всё закончилось?

Вот так просто?

— Вы не должны говорить мне такое… тем более на могиле моих родителей, — улыбнулась я сквозь слёзы, а князь расхохотался.

Это было так легко, никаких угрызений, никакой войны. Да, чудовище! Что дальше?

— Тогда позвольте, я подам вам руку и мы пойдём домой. Вам легче?

— Откуда вы…

— Я же вижу, что вы оставили тут свою боль. Не говорите, что я не прав, вы — открытая книга, Турсуаза. Понятия не имею, как вас не читают все, кому не лень… Нужно быть слепым для этого…

Я не стала отвечать, чтобы снова не разобрать в душе очередную крепость по кирпичикам.

—  Я не понимаю, я желала...

—  Я открою вам тайну. Страшную! Каждый когда-то желал, чтобы его оставили в покое. Каждый ребёнок, которого заставляют есть не конфеты, а пюре  —  считает, что его не любят. Каждый подросток уверен, что ему виднее, как жить свою жизнь. Все мы имеем право думать что хотим, и это не катастрофа какая-то, это просто мысли уставших людей. Вы боитесь, что недостаточно скорбели по родителям, потому что их не помните? Но это ваша и только ваша скорбь, а остальное мусор, что накидали в вашу голову посторонние люди. Ругаете себя, что не хотели жить с тёткой и та умерла? Ох, если бы все, кому желали смерти умирали, войны были бы самыми быстрыми и гуманными. Раз! И нет человека. Вы думаете, что кто-то лучше вас знает, как правильно любить, но в действительности... никому до вас дела нет. Любите и живите своим умом, как только вы хотите и умеете. Жизнь  —  ваша. Вот ваше приданое и главная ценность. Берегите её! Вы никому ничего не должны, Турсуаза. Никому и ничего! Только себе. Ясно?

Я не могла поверить, что его слова  —  правда. Что я могу сейчас встать с этой лавки и просто делать, что хочу. Что могу жить, где хочу. Как хочу. С кем хочу. Разве это не покой? Разве покой не нужно заслужить?

—  А как же выбор? Я должна сделать какой-то выбор и от него зависит... что? Какова цена?

Габриэль на это промолчал и покачал головой.

—  Не время вам об этом думать... Вы ещё не готовы. Научитесь выбирать по крайней мере за себя, а уж потом будете вершить чужие судьбы.