Глава 6

Томас вынырнул из сна, хватая воздух ртом.

Снова.

Сколько лет... а казалось, что все уже. Он сел в кровати, вцепился в волосы, пытаясь справиться с мелкой дрожью, что сотрясала все тело. Получалось плохо.

Томас заставил себя сделать глубокий вдох.

И выдох.

Снова вдох. И снова выдох. Стиснул кулаки и разжал, полюбовался трясущимися пальцами. Сунул их в подмышки.

Выпить бы...

От одной мысли замутило. Значит, на этот раз вода снилась. Темная, что деготь, что черный кофе в белой каменной чаше. Горькая. Говорят, во снах вкус не ощущается, но Томас точно знал, та вода была горькой. И в желудке оседала камнем. Значит, полдня будет мутить.

Чудесно.

Он сполз с постели. Поморщился. Спина противно ныла, будто он, Томас, древний старик. Это все из-за кровати. На помойке ей самое место, но разве хозяйке докажешь? Она, хозяйка, душой привязалась и к древним кроватям, и к дрянным матрацам, заменять которые запрещалось под страхом выселения, и к пуховым подушкам. Подушки следовало взбивать и укладывать горой.

Томас выругался.

Он ненавидел горы, правда, чуть меньше, чем море.

...а в море вода соленая. И серая. Или сизая. Или еще синяя, когда день погожий. И тогда море спокойной, что стекло. Сквозь него можно разглядеть дно и скалы. Рыбью мелочь. Водоросли, что опутывали всякий мусор. И мусор тоже.

А за дальней грядой скрывались затонувшие корабли.

Берт так говорил.

Томас потряс головой. Вот же... некстати. Это из-за сна, если он тонул, то и Берт вспомнится. А до годовщины далеко. Годовщина, если подумать, пару месяцев как минула. И Томас ее вновь пропустил, зная, что рады ему не будут.

Но и отсутствия не простят.

Так оно и получилось. Даг пьяно орал в трубку, что Томас скотина, что всех позабыл и решил, будто он лучше, а на самом деле все знают, все до единого, что Томас - скотина.

Наверное, прав.

Мутное зеркало отразило мятую физию. Побриться не помешало бы. И в парикмахерскую наведаться. Потом.

Когда-нибудь.

Он сунул голову под кран. Вода текла едва теплая. И на вкус была кислой.

А та, из сна, горькая, как... как полынь?

Или еще хуже.

Томас пригладил мокрые волосы ладонями. Вот так лучше. Теперь кофе и опять в постель, раз уж выходной выдался.

Кофе выпить еще получилось. Правда, вкус его был привычно мерзким, - после сна полынная горечь ощущалась буквально во всем - но Томас уже привык и даже научился получать своеобразное удовольствие.

А потом его вызвали.

- Ты ведь родом из Долькрика? - мистер Аштон любил охоту, ружья и собственные усы, которые он тщательно расчесывал и смазывал особым воском.

Он носил белые рубашки.

И галстук выбирал тонкий, веревочкой.

Он обладал немалой силой, которую не стеснялся выказывать при рукопожатиях, сдавливая ладонь так, что редко у кого получалось не морщиться. Впрочем, чужая слабость приводила мистера Аштона в пречудестнейшее расположение духа.

А вот Томаса он не любил.

И не то, чтобы для этой нелюбви имелись реальные причины. Скорее уж... просто неприязнь. Такая возникает с первого взгляда, а со второго крепнет, чтобы на третьем сделаться устойчивой. Нет, мистер Аштон был выше того, чтобы позволить этой неприязни сказаться на работе.

Просто...

Она была и все тут.

И сейчас в покрасневших глазах начальства Томасу виделось сомнение.

- Так точно.

А еще раздражение.

- Отлично... и давно дома не был?

- Давно.

...с тех самых пор, как его из этого дома выдворили. За дело, конечно, это Томас теперь понимает, но понимание пониманием, а обида осталась.

И сны.

Сны его тоже родом оттуда, с Драконьего берега, где весной море дразнит близостью и сказочными сокровищами, которые рядом, надо только поискать.

- Плохо, - мистер Аштон крутанул кончик уса и головой покачал. - Нехорошо, когда человек свои корни забывает.

Он держал на столе снимок миссис Аштон и семерых детей, о которых было известно лишь, что они существуют. И тоже любят охоту.

- Я помню.

- И замечательно... да, просто замечательно... слышал, неподалеку кладбище нашли?

- Нет.

- И правильно, тебе не положено... дело такое, помалкивать просили. А когда там просят, - мистер Аштон ткнул пальцем в потолок. - Нам остается слушать. Похоже, что Чучельник вернулся.

Томас не сразу сообразил, о ком речь, и заминка его не осталась незамеченной.

- Ага, не помнишь... молод еще... где ты тогда был? В патрульных? А я вот... поставили... тоже понаехало... лучшие из лучших. И что в итоге? А ничего... как был, так и сгинул. Оказывается, что не вполне и сгинул. И значит, тоже понаедут, будто у нас своих людей мало.

Это было произнесено с обидой.

- Но наше дело маленькое, сказано отправить кого в Долькрик, вот и отправим, раз уж ты местный.

Зубы заныли.

И спина.

И во рту появился горький-горький вкус воды, от которой все тело становилось тяжелым, будто чужим. И по нервам ударил страх.

Нельзя возвращаться!

Никогда и ни за что... нельзя, иначе будет плохо... кому? Томасу. Или другим? Других не осталось. Отец умер пять лет тому, и на похороны Томас вновь не явился, хотя и отправил сотню баксов. Но с точки зрения Дага сотня баксов - это мелочь, а Томас - неблагодарная скотина.

Да.

Так и есть.

На редкость неблагодарная. Но, верно, где-то он крепко согрешил.

- Побеседуешь с местными. Поглядишь, что к чему... заодно и проверишь одного типа. Вернее его родственничков. Нужно будет получить согласие на...

Голос мистера Аштона гремел, как волны в преддверие бури. И сквозь него доносился хохот Берта. Что, Томми, опять трусишь?

Сцыкло ты, Томми.

Надо же, столько лет прошло, я давно умер, а ты все еще сцыкло. Только и способен, что мамочке жаловаться... или нет?

Решай.

И поскорее.

- Вы меня слушаете? - мистер Аштон сдвинул седоватые брови и дернул себя за ус.

- Да, конечно, - солгал Томас. - Когда выезжать?

- Вчера. Еще вчера...

Изумруда вынесло к побережью на третий день после бури. Им повезло, что та пришла с севера. Похолодало резко. И холод этот инеем лег на камни, прихватил робким ледком побережье, слегка отпугнув хищников. Тех, которые обыкновенные. Людям холод не помеха.

Забравшись на скалу, я смотрела, как суетятся внизу сборщики. Вон синий фургон института перекрыл единственный подъезд ко всеобщему негодованию. Старик Молчинский размахивает руками, и ветер доносит обрывки слов, большей частью матерных. Он рассчитывал на хорошую добычу, но институтские, поправ все неписанные правила, делиться не собирались. Они уже заарканили драконью тушу, вбив пару якорей в окрестные скалы, и теперь разделывали ее. Следовало признать, что работали они слаженно.

Уже к вечеру шкуру снимут.

Мясо отправится в море за исключением пары образцов, которые пополнят институтскую коллекцию. Когти пойдут туда же. А вот с костяком будут возиться долго, дней на пару точно их займет. И быть может, старику удастся урвать хоть что-то.

Он согласится и на мясо.

И кости достанет, если пройдет ночью тропами. А не пройдет, так и без него шакалья достаточно. Небось, весь городок уже знает, что появилась добыча...

Я коснулась пальцами лба и губ, прощаясь.

Завизжала пила, но звук тут же сменился, сделавшись глубже. Шкура у Изумруда толстая, даже если под крылом начинать, а институтские под крыло не полезут, опасаясь попортить. Я сползла с нагретого камня. Смотреть на то, что будет дальше, желания не было.

Я потрогала темный зуб, спрятанный под курткой. Наверное, можно было бы взять и больше, но... это не на продажу, это на память.

Спускалась я долго. Тропа была узкой и вихляла, что старый алкаш на выходе из бара. Последние ярды я вообще съезжала на заднице - буря слизала часть склона, выставив бурое глинистое нутро его. Надо сказать, весьма скользкое нутро.

В общем, вымазалась я в этой глине изрядно. А еще ничуть не удивилась, увидев рядом с машиной Маккорнака. Рыжую шевелюру его шевелил ветер. Он пробирался под полы форменной куртки, трогал рукояти револьверов.

Кольнуло в груди: знает?!

Точно знает и пришел... за деньгами? Или за сумкой? За всем сразу?!

Я заставила себя улыбнуться.

...если бы знал, пришел бы раньше. И не обязательно снизошел бы до беседы. Нет. Это просто... совпадение. И мои собственные страхи.

- Случилось чего? - я старалась говорить спокойно и равнодушно, но голос слегка дрогнул. Правда, внимания на это не обратили. Кажется.

- Случилось, - неожиданно смущенно произнес Маккорнак взъерошив едва тронутую сединой гриву. - А там...

- Разбирают.

- И кто?

- Институтские заарканили. Старик злится.

Маккорнак кивнул, показывая, что понял. И присмотрит. И за институтскими, которые в своей вере в то, что лишь им позволено распоряжаться драконами, смотрели на прочих свысока. И за стариком, еще помнящим старые добрые времена, когда подобные споры решались на кулаках.

Или с помощью револьверов.

Стрельбы в своем городе Маккорнак не допускал.

- Так... чего случилось? - мне очень не нравился этот его взгляд.

Вернее, сочувствие в нем.

С чего вдруг хитрый лис проникся сочувствием?

- Тебе надо в участок.

- Зачем?

- Прости... надо...

- Билли?

- Нет, про этого поганца не слышно, но... поехали, Уна. Поверь, так надо.

Я пожала плечами. Надо, стало быть, надо. Да и ссориться с Маккорнаком из-за пустяковой поездки себе дороже. Не стоит обманываться улыбкой, он - мстительный засранец.

Первой, кого я увидела в участке, была мать.

И эта встреча, неожиданная, неприятная, заставила сделать шаг назад, правда, я уперлась в грудь Маккорнака, а он подтолкнул меня вперед, шепнув:

- Веди себя хорошо, девочка.

Матушка была в розовом.

Аккуратный строгий костюм, подобающий леди ее возраста. Прямая юбка на две ладони ниже колена. Жакет с перламутровыми пуговицами. Кружевное жабо белоснежной блузы.

Шляпка на гладких волосах.

Бледная помада.

Духи.

- Добрый день, - я отвела взгляд.

- Добрый день, дорогая, - матушка изобразила улыбку. Пальчики ее лишь сильнее сжали розовую сумочку. - Я рада видеть тебя в добром здравии.

Легкий упрек.

Ее речь была идеальна. И никто не сказал бы, что английский - вовсе не родной язык дочери Бегущего ручья.

- А уж я-то как рада, - я плюхнулась на жесткий стул и вытянула ноги.

Ноги гудели.

Это сколько миль я отмахала по побережью? С десяток точно. Левый сапог, кажется, прохудился. А правым я влезла в дерьмо. Не драконье. Лисье кажется. Или медвежье? Главное, что смердит. В горах оно как-то не ощущалось, а вот в помещении стало попахивать весьма выразительно.

Или это грязь?

Грязь начала подсыхать, скоро посыплется рыжими комками, обозначая мой след. А сейчас она покрывала и сапоги, и брюки. И на куртке тоже отметилась. Но это пятно я сковырнула.

- Ты давно ко мне не заглядывала, - матушка опустилась на край стула. Сидела она с прямой спиной. И сумочку на сведенные вместе колени пристроила.

Голову чуть наклонила.

В темных глазах ее виделся упрек.

- Времени не было. Работа.

Матушка покачала головой.

Играет.

Знает, что смотрят. Тот же Маккорнак и смотрит. Вперился взглядом, будто сличает нас... и да, похожи. Я и без него знаю, что кровь от крови и той, другой, правильной и белой, мне почти не досталось.

Я слишком высока.

Куда выше, чем положено быть женщине.

И кожа у меня смуглая. Не от загара, но сама по себе. Конечно, загар тоже имелся. Я, в отличие от матушки, не прячусь под кружевными зонтиками. Какие зонтики в горах?

Волосы темные.

Черные.

Толстые и густые. И коса у меня хороша. Мне за эту косу почти семьдесят баксов предлагали, но я отказалась. А когда тот урод вздумал настаивать, за косу схватив, сломала ему нос.

Матушка бы тоже... если бы никто не видел.

Но когда смотрят, она иная. Она милая. Хрупкая... и странно, как при том же росте, что и меня, у нее получается казаться хрупкой. Она своя, пусть в ее жилах нет ни капли белой крови, а вот я везде чужая.

- Конечно, дорогая, - матушка тянется, чтобы поправить прядку волос, которая по ее мнению лежит неправильно. Впрочем, во мне ей все кажется неправильным. - Но я рада, что с тобой все хорошо.

Отлично просто.

Только вот Изумруда больше нет. И на душе тоска, хоть волком вой.

- Зачем мы здесь? - Я отряхнулась и отодвинулась. Прикосновения матушки, липкая душная ее забота, которая была притворством во всем, заставляли напрячься.

И нож в сапоге вовсе не казался излишеством.

Хотя... против матушки нож не поможет.

А вот теперь во взгляде Маккорнака виделось неодобрение. Маккорнак родителей уважал. И уважения же требовал от племянников, раз уж собственными отпрысками не обзавелся. Я сумела не отвести взгляд, а он качнул рыжей головой и произнес:

- Тело нашли.

Я поняла. Как-то сразу вот и поняла, чье именно тело.

И матушка тоже.

Ее рот приоткрылся, искривился и лицо на миг стало безобразным. Показалось, что вот-вот из горла вырвется животный вой, раз и навсегда разрушив столь тщательно создаваемый образ, но нет, она справилась.

Вот она действительно была сильной женщиной.

- Приехали... из Тампески... тип один, - Маккорнак отвел взгляд, не желая быть свидетелем женской слабости. И платок из кармана вытянул, клетчатый, мятый, пахнущий табаком. Сунул неловко мне в руку, хотя я точно не собиралась плакать. Я и тогда, когда... не плакала. И на похоронах тоже. И сейчас не буду. - Утверждает, что нашли. И опознали. В общем, у него возникли вопросы.

Матушка платок отобрала. Прижала к левому глазу, подхватывая невидимую слезу, прошептала слабым голосом:

- Они уверены? Ведь... мы же... вы же... говорили...

- Кто тогда в могиле? - смотреть на это представление стало невыносимо.

Отвернуться невозможно.

Уйти?

Сбежать? Я вскочила, и в маленькой комнатушке стало тесно. Вдруг показалось, что стены заваливаются, что еще немного и рухнут они под тяжестью вот этих местечковых снимков, на которых запечатлены несколько поколений местных шерифов.

И Маккорнак есть.

Стоит с ружьем над медвежьею тушей. Я даже помню, когда была сделана эта фотография. Пять лет назад. Суровая зима. Гризли, проснувшийся до срока. Голодный и злой. Не боящийся ни людей, ни драконов. Тогда собрали всех мужчин, кто хоть как-то умел держать ружье.

И не только мужчин.

Нашлись и женщины. Та же мисс Уильямс, хотя от школьной учительницы точно никто подвигов не ждал. Но и отказывать в праве на них не стали.

Я стиснула голову, пытаясь успокоить себя.

Покачнулась влево.

Вправо.

Сделала глубокий вдох, как учила мисс Уильямс.

...твоя беда в излишней поспешности. Учись сдерживать порывы, Уна, сколь бы естественными они тебе ни казались.

Научилась.

Почти.

- Бедняжка переживает... - донесся тихий голос матушки. - Мне кажется, что она так и не пришла в себя...

Пришла.

Еще вдох. И мисс Уильямс тоже здесь, правда, не с медведем, с пумой, чья шкура висит за спиной. И снимок сделан давно. Посерел, выцвел, но мисс Уильямс на нем совсем юная, почти ребенок. Правда, ружье она держит крепко. И это выражение лица - упрямое и в то же время несколько растерянное - мне хорошо знакомо. Я зацепилась за снимки, которые видела не раз, но раньше мне было не до этой стены. А теперь я стояла, разглядывая одну фотографию за другой, и удивляясь тому, как не обращала на них внимания.

Мистер Эшби в черном своем костюме.

И с саквояжем, с которым он, кажется, и во сне не расставался.

Они вдвоем с мисс Уильямс, которая ныне без ружья, зато в белом халате медицинской сестры. Надо же... а вот и Ник. Когда? Старшие классы, определенно, незадолго до отъезда. Ник пухлый, нелепый немного, но тоже с саквояжем.

Клайв, сгорбившийся, будто пытающийся спрятаться за кустом. Здесь он тоже другой, застывший, напряженный. Пальцы стискивают крест, а в глазах читается готовность бежать. Или, наоборот, броситься? Впрочем, нет. Клайв слишком труслив и набожен, чтобы бросаться на людей. Так что просто снимок такой... неудачный? Или наоборот?

А вот и я.

Странно было видеть себя здесь.

И когда меня сняли? Точно согласия не спрашивали, я бы запомнила. А снимок... неправильный. Я на нем сижу в полоборота, сгорбленная какая-то, выразительно-некрасивая. И книга в руках лишь усугубляет то нелепое впечатление, которое создает эта фотография.

Вихо?

Сердце обмерло. Он был похож на отца. Он был настолько похож на отца, что матушка гордилась данным фактом, будто в этом сходстве имелась личная ее заслуга.

Он смеется.

Он всегда смеялся громко и голову запрокидывал. Темные волосы и перышки в них. Клетчатая рубашка. Солнце на плечах. Снимок сделан незадолго до отъезда Вихо. Я помнила эту его рубашку, которая по возвращении отправилась в сундук ненужных вещей.

А после оказалась в моем доме.

Я вытаскивала ее недавно, когда собственная развалилась. И от рубашки пахло табаком и немного - травкой, которую Вихо покуривал. Но так все делали. И я его не выдала. Я всегда умела хранить секреты.

...конечно, мелкая, я вернусь. Обязательно вернусь! Чтоб мне землю есть. И писать буду каждую неделю. А потом приеду, на каникулы... так что не вешай нос. Лучше учись давай. Кем хочешь стать?

- Егерем...

И он снова смеется.

Женщин-егерей не бывает. Всем это известно.

Пальцы мои коснулись рукава куртки и эмблемы на нем. Круглая. Гладкая. Стершаяся почти.

...ну ты, мелкая, и даешь. Когда только выросла... и все-таки егерь? Помощник? Отпад... кому сказать, не поверят. Матушка злится? Да, мог бы и не спрашивать, но ты все равно молодец. Конечно, занятие не для женщины, но и ты у меня не просто так женщина. Ты у меня особенная.

Плакать у меня никогда не получалось. И я закрыла глаза. Надо Нику сказать, ведь именно он утверждал, что тогда, в тот раз, что это не Вихо, что...

- Это Деккер, - Маккорнак подошел со спины. - Он у нас любитель. Мечтал в репортеры пойти, но не сложилось. А камеру купил. Хочешь, я попрошу, и он тебе отпечатает? Пленки он хранит.

- Спасибо.

Просить стоило бы мне, но я не умела.

Проклятье, я ничего не умела, когда речь заходила о людях.

- И эту тоже? - он ткнул пальцем в мой снимок.

- Нет.

- Зря.

Может, и так.

- А...

Матушка ушла.

- С вами хотят поговорить по очереди, - Маккорнак развел руками, и показалось, он чувствует себя виноватым. За что? - Таковы правила. И вообще... может, это они ошиблись?

Слабая надежда.

- Нику звонили?

- Нет. Просили родню, а он... просто приятель.

Я кивнула.

Просто.

Просто приятель. Просто человек, который знал Вихо лучше прочих. Просто тот, кто две недели провел в пустыне, возвращаясь лишь, чтобы пополнить запасы воды, но отыскал-таки машину. И тело неподалеку.

- Ник говорил, что не верит, - мне было проще разговаривать, стоя к собеседнику спиной. Отчасти и поэтому меня считали странной. - Что... это не мог быть Вихо, но...

- Я настоял.

- Да.

Губы кусать не стоит. След остается. Много красных точек, будто москиты погрызли. И я пытаюсь совладать хотя бы с этой дурной своей привычкой.

- Гм... мне жаль, но эти поиски... пустыня не всегда отдает свое. Ты же знаешь.

Я кивнула. Знаю.

Пески...

Люди порой уходили, чтобы не вернуться. Тот же старик Дерри, в котором драконьего было куда больше, чем человеческого. Или Грейсленд. Его искали всем городом, но безуспешно. Мик-Спиди, заядлый самогонщик, веривший, что уж он-то пустыню знает.

Крогвар.

И чужаки, время от времени решавшие, будто до Долькрика не так и далеко, час дороги. Иногда пустыня оставляла машины. Железо ей не нравилось. Куда реже удавалось находить тела. Сколько на кладбище пустых могил?

- Останови я поиски, вы бы, во-первых, не послушали. А во-вторых, продолжили бы носиться с мыслью, что он каким-то чудом выжил. Да и... я сам верил. Честно.

А вот врать у него получалось плохо.

Но я кивнула.