31. Аркадий

Это были самые счастливые два дня. Мы любили друг друга. Разговаривали. Ели всухомятку, потому что не находили сил готовить. Жалейкина ночью слопала пирожные с кремом. С такой жадностью и наслаждением, что я смеялся, глядя, как её прямо трясёт от удовольствия. Ну, вот. Другое дело. А то диета, диета… Знаем мы все эти диеты. Есть средства и получше, чем морить себя голодом. Тем более, что через неё газеты можно читать, а она всякую чушь придумывает.

Утром я спал долго, а Оса встала рано. Завтрак приготовила. И опять по кругу — в чувственной эйфории. Я бы остался и ещё и ещё. Но, к сожалению, её соседка возвращалась, а мне на смену с утра.

— Хочу, чтобы ты подумала, — озадачил Аллу перед уходом. — Я ищу квартиру, буду съезжать от Пашки. Мне бы хотелось, чтобы мы с тобой вместе. Ты и я. Понимаешь?

Ещё никогда я не был таким косноязычным. Вроде бы крутил в голове, аргументы готовил, а как дошло до дела, так у меня язык к гортани и прилип.

— Понимаю, — в глазах у неё свет. Мягкий и тёплый.

— Я слишком спешу, да? — чешу в затылке, пытаясь скрыть смущение. Вот же. Кто бы сказал, что я буду робеть, но сейчас именно тот самый случай.

— Есть немного, — признаётся Алла. — Я должна подумать.

— Вот как раз времени — вагон. Это не прям щас завтра.

Как мучительно уходить. Оставлять её одну. Терпение, — уговариваю сам себя, — всё будет по плану, как я и задумал. Надо лишь как и раньше — идти к цели, не сворачивая в сторону.

* * *

— Ты похож на кота, что перебрал валерьянки. Или сметаны обожрался, — встречает меня на пороге Пашка. Вид у него не осуждающий, но почти сварливый, как у мамочки, что ждёт домой блудного сына. Сердиться я не могу. Меня штормит от счастья. Я бы его расцеловал, друга моего Пашку, но боюсь, неправильно он поймёт меня.

— Не бурчи, не сбивай градус моего настроения.

— А как же легенда для папы? — вздыхает он пораженчески.

— Плевал я на папу. Маму. Все их планы. На всё плевал. Мне не семнадцать, думаю, я справлюсь со всем! Веришь?

— Я-то верю, — качает он головой, — лишь бы тебя не закрутило, Арк. Есть силы, с которыми бороться — заведомый крах.

— Ну что ж ты такой негативный, Паш! Ты бы не каркал, а? — ему всё же удаётся спустить меня с небес на землю. Хочется с разбегу головой об стену удариться, чтобы вытряхнуть его мерзкие слова.

— Я просто реалист, а ты дурак влюблённый.

— Уж лучше так, чем вечно за каждым кустом подвох ждать. Я справлюсь. Со всем.

— Ты же понимаешь, что её не примут? Девочку с улицы?

Если бы не его тонкая душевная организация, уже бы в рожу заехал.

— Паш, ещё одно слово — и ты на полу. Нюхаешь паркет. Ясно? Она моя девочка, понятно? И всем, до кого это не доходит, я найду аргументы, чтобы втолковать. А кто будет нос воротить, я найду, что вспомнить. У нас и не такие якобы мезальянсы случались.

— Например? — Пашка что-то оживился. Вот же любовь к сенсациям.

— К примеру, мой двоюродный брат женится на учительнице. И все счастливы. А мой родной брат по отцу, как говорят, без рода и племени, женился на элитной кобылке с норовом.

Рассказов о скоропалительном браке Серёги я наслушался выше крыши. И о сумасбродной Тинке — тоже. Ну, захотел под папашину дудку плясать — его выбор, хоть я и не осуждаю: он спасал дело всей своей жизни, а родитель, как всегда, придавил так, что выбора не оставил. Это он умеет.

— Ну, женится — это ещё не женился, — морщит нос Полозов. Сжимаю кулаки, чтобы профиль ему не подпортить.

— В любом случае, у меня есть аргумент и похлеще.

— И какой же? — Пашка сохраняет ленивую позу.

— Мать. При случае, я вспомню, кем она была в прошлом.

— И кем же? — бросает вопрос мой друг в спину. Но что-то мне его настойчивость поперёк горла встала.

— Вот ей я об этом и расскажу, если понадобится.

Сегодня же начну поиск квартиры. А заодно и вещи сложу. Что-то меня напрягает друг мой Пашка Полозов. Как-то странно он себя ведёт, и пора уже свалить в туман от него и его слишком настырных вопросов. Пусть развлекается за чей-нибудь счёт ещё, а я как-нибудь обойдусь без его дружеских советов, гундежа и мрачных пророчеств.

Я успокоился только глубокой ночью. А до этого завалил Осу сообщениями. Пусть не расслабляется. Я вдруг понял: не отцеплюсь. Это как раз тот самый случай, когда попробовал — и мало. Хочется ещё. Постоянно не хватает её смеха, разговоров, сияющих глаз. Я грезил ими. Я целовал её в губы мысленно. Я прижимал Жалейкину к сердцу. Мой Якорь. Моя девочка. Самая лучшая Оса. И пусть только кто-то попробует глянуть на неё криво!

* * *

Рабочий день начался с маленькой трагедии.

Сегодня на смене — Юля. Не одна она, конечно, но её появление запоминается надолго. Юля боится ставить капельницы. Уже и объясняли ей всей толпой. И заставляли тренироваться.

В тишине и при отсутствии живого объекта у Юли получалось. Но как только дело доходило до настоящих вен, даже хороших, благодатных, Юля зажималась, не попадала с первого раза. А если попадала, обязательно проверяла особым способом: втягивала в шприц кровь, чтобы убедиться, что это вена.

Юлю боялись пациентки, некоторые позорно прятались по туалетам, дожидаясь кого-то другого, умоляя поставить капельницу. Совали девчонкам купюры в карманы. И только самые стойкие или слабые терпели. Страдали, но терпели свои и её мучения. Некоторые — это вообще пять баллов — жалели «бедную девочку».

Утро в седьмой палате началось с нервного ропота. Юля краснела и бледнела, но попасть в вену у неё не получалось. Ираида Викентьевна — старушка-божий одуванчик — страдала молча, сжав синюшные губы. И я не выдержал. Вымыл тщательно руки. Молча потеснил несчастную Юлю.

— Ты в компьютерные игры играешь?

— И-иногда, — Юля сбита с толку, но хоть не рыдает — и то хорошо.

— Здесь всё, как в компьютерной игре — нужно достичь цели. Это легко. Вот это — твой космический корабль, — забираю я из рук шприц, — а это — неизвестная планета, где ты обязана оставить жизненно важный груз в строго определённом месте.

Вся палата замерла в напряжении. Тишина стояла такая, что только шумное астматическое дыхание мадам Лейкиной нарушало спокойствие.

— И если ты груз не оставишь, — продолжил я абсолютно спокойно, — значит провалила миссию, подвела товарищей, подвергла риску целый мир. Вену находят на ощупь, ты помнишь. Игла должна входить мягко. Там полое пространство. И не нужно ничего лишнего. Только ты и твоя миссия.

Я выполнил пошагово все ходы: затянул жгут, нащупал вену, ввёл иглу, снял жгут, закрепил иглу, включил капельницу. Не напрягаясь.

— Хорошие руки у тебя, Аркашенька, — прошелестела Ираида Викентьевна, и людское море заволновалось, пришло в движение.

— А теперь следуй инструкциям, курсант Белкина. Если не ты, планета погибнет. Ты не можешь провалить миссию.

Я следовал за ней по пятам. Помогал носить штативы капельниц. Следил за каждым её действием. Не сказать, что всё получилось сразу. Но Юля-беда расслабилась, насколько это вообще возможно. И у неё получалось. И тётки не бухтели и не возмущались.

— Вот так, — командовал я, — чувствуй вену. Пальцами, пальцами прощупывай. Давай. Вводи аккуратно. Молодец. Миссия выполнена. Поехали дальше.

Под конец щёки у Юли пылали, а в глазах вместе со слезами искрилась благодарность. Губы у неё дрожали, и слов она не находила. Но мне и не нужны были её слова. Я отправился панели драить и туалеты.

— Драконов, зайди ко мне! — Шаровая Молния смотрит на меня тяжёлым взглядом, оценивающе. Кажется, сейчас я получу трёпку. Но я ни о чём не жалел. К чёрту. Надо же как-то девчонке дальше работать? Или все только и ждали, что она не выдержит и распишется в собственной беспомощности?