Глава 2

Размышления и попытки привести себя в привычное похеристическое состояние прерывает тихое поскребывание в дверь.

Раздраженно рычу, сам себе в этот момент напоминая дикого людоеда или зверюгу в берлоге.

Но деваться некуда, надо реагировать, потому что, помимо прочего, в числе активно юзаемых недостатков мелкой Драконяши значатся абсолютная бесцеремонность, настырность и склонность к нарушению личного пространства.

Чуть зевнешь — а оно уже рядом. Лапки свои тянет. Провоцирует.

Конь божился, что у девки птср, чего-то там с ней сделали нехорошее в Аргентине.

Но какой там, ко всем херам, птср?

Видел я людей с птср, эта беда ходячая вообще ни одним боком рядом не лежала.

И потому большие у меня сомнения насчет слов Коня и насчет ее опыта заграничного.

Так-то, история ее вполне прозрачная.

Девка разругалась со своим парнишкой, на эмоциях решила всем доказать, что уже взрослая и можно все, подписала какой-то левый контракт в какой-то левой фирмешке и уехала в красивую страну в Латинской Америке. Танцевать, типа.

И так бы и пропала она там, безумная наивная матрешка, если б не свезло ей с сестренкой.

Сестренка эта, боевая зараза, вместо пустых стенаний и заламываний рук, сделала все, чтоб вытащить свою младшенькую дуру из постелей горячих аргентинских мачо. Поехала туда сама, выбила коридор для возвращения, умничка такая… И все у нее получилось, хоть и авантюризмом попахивает. Сумасшедших любит бог, да?

Мало того, что драконяшу спасла, так еще и Коня, который в то же самое время в той же самой Аргентине удачно пропивал последние мозги, приворожила. Он охерел от счастья, вцепился в нее зубами, руками и всеми прочими выступающими частями тела, и повис, как конский клещ на жопе.

Содрать его у боевой сестренки не получилось, и, судя по бешено горящим глазам приятеля, не получится.

Такой взгляд я у него знаю, наблюдал.

Попала длинноногая ниндзя, к гадалке не ходи.

Так что все, в итоге, все в выигрыше.

Коняшка — получил красотку, умницу и боевую подружку в постель, сама боевая подружка — преданного мужика и защиту, а ее безумная сестричка — избавление от проблем, которые с огромным энтузиазмом наживала на свою круглую жопку.

И только товарищ Буров в пролете.

От всех огребает.

От Коня — если не убережет мелкую.

От белокурой ниндзи — если обидит мелкую.

От приятелей мелкой — если они ее найдут и потребуют себе, а он не согласится отдать…

И от взбесившегося организма, которому срочно надо попасть одной твердой частью в эту самую мелкую. И из-за невозможности это сделать — организм мстит постоянным неуместным стояком и отсутствием вдохновения.

А, да!

Еще и издатель почту всю засрал вопросами про сроки сдачи рукописи! Еще и от него огребает товарищ Буров.

Ве-се-ло…

И вот как в такой ситуации не запить?

Рука сама тянется в барчику, но в дверь опять скребутся, уже настойчивей, и приходится реагировать.

— Какого хера надо? — вежливо интересуюсь я у пока еще закрытой двери, — нахер пошла!

Но дверь не реагирует на мою просьбу, открывается.

Появившаяся на пороге Драконяша никак не желает замечать моих налившихся кровью глаз, смотрит в пол, переминается на своих тонких копытцах.

Зубастая крысна в ее лапках тянет носом воздух и, сморщившись, чихает.

Ну да, тут тебе не там. Тут я живу, вообще-то! И пишу! И иногда пью. Ну ладно, не иногда. Но это — мое личное дело!

— Крысу эту убери, — рычу я раздосадованно, — пока не заблевала мне тут все!

— Я вам там… Салатик приготовила, — мямлит Драконяша, а затем поднимает на меня свои голубые озера. И я залипаю. Опять. Опять, блять!

У нее глаза… пиздец, никогда таких не видел!

Огромные и светлые. Чистые такие, прозрачные.

Ни одного проблеска интеллекта.

Ни одной мысли.

Сплошная незамутненность.

Конь говорил, она школу с золотой медалью… И на филологическом курс проучилась…

Ощущение, что о каком-то другом человеке говорил.

— С авокадо и редисочкой, — продолжает она, ресницы хлопают, а я дергаюсь, приходя в себя.

— Чего? — рычания, отпугивающего всяких идиоток, не получается, только сип невнятный. — Редисочкой?

— Ну да, — радостно кивает Драконяша, а ее крыса согласно пищит, — и сметанкой! Вкусно!

Мой мозг отказывается воспринимать информацию про авокадо в сочетании с редисочкой под сметаной. Потому что, во-первых, непонятно, откуда у меня в доме завелось авокадо, во-вторых, редисочка. Насчет сметаны есть преположения, что-то такое уже две недели на нижней полке в холодильнике валяется… Но жрать его нельзя, если жить хочешь, конечно же.

— Откуда… Все? — так… Связность речи тоже пропадает… Прям пиздец пиздецовый…

— Так Вера Львовна же приходила вчера, — все так же радостно хлопают реснички, — сказала, детокс у вас.

— Чё у меня? — сип переходит в хрип. Львовна, не иначе, спятила на старости лет…

— Детокс… — пожимает плечами Драконяша, — она говорит, вам надо рукопись сдавать… И нельзя пить. Потому она убрала спиртное и оставила полезые продукты.

Сердце сбоит, я делаю шаг к бару, раскрываю его неверными пальцами… И замираю.

Моей выпивки нет. Ничего нет.

Ни коньяка, который я не уважаю, но на безрыбье и коньяк — пойло.

Ни водки, которую я не люблю, но лучше нее ничего не прочищает чакры.

Ни сладкой хуйни, которая стояла тут с незапамятных времен и спаивалась понемногу жрицам платной и дико дорогой любви.

Даже содовой нет!

Надо будет в холодильник глянуть, может, и кефира нет? В нем же тоже градус?

Молча изучаю пару минут непотребно пустые полки, с треском захлопываю дверцу бара.

Отворачиваюсь от активно изучающей обстановку кабинета Драконяши. Глазки ее светятся неподдельным любопытством, потому что за три дня своей жизни в моем доме, тут она — впервые.

Достаю телефон, набираю Львовне. Сейчас я эту старую курицу… Блять, разделаю на цыпленка табаки.

— Антоша, — с места в карьер начинает Львовна, явно задницей чувствуя беду и интенсивно подстилая себе соломки, — Виталий Борисович лично приказал…

— Вера Львовна… — я лагаю, как старый пентиум, кашляю, но справляюсь с собой, — мне- глубоко похер на приказы Витали, ясно? Ты, Вера Львовна, моя домработница. Я тебе плачу бабки. Какого хера какой-то хер тебе приказывает, что делать в моем доме?

К концу фразы я вхожу в голос и, уже не сдерживаясь, гремлю на всю комнату.

— Так, а ну не ори на старушку, Антон! — тут же строжает Львовна, моментально напоминая мне, что в прошлом она — майор милиции. Именно милиции, а не полиции, а это — много говорит о человеке. — Тебе надо сдавать книгу. Все сроки просрал. К тому же, у тебя в доме теперь ребенок. И животное. И им совсем ни к чему еще одно животное рядом, понятно?

— Львовна, — ласково рычу я, — я ведь тебя уволю…

— Попробуй, Антоша, попробуй… — так же ласково, в тон, отвечает мне старая перечница, — а я посмотрю, через сколько часов, заметь, Антоша, не дней — часов, ты попросишь вернуться…

— Слишком ты нахальная стала, Львовна, — хриплю я, прикидывая, что будет, если она вдруг откажется у меня работать, и внутренне содрогаясь от одной только мысли об этом.

— Это ты, Антоша, стал много пить. Тебе книгу сдавать. Виталий Борисович расстраивается, что ни дозвониться, ни дописаться не может до тебя… И ребенку нечего плохой пример подавать… Она и без того нахлебалась…

Рычу, отрубая связь.

Слушать проповеди за свои бабки от своей же доработницы… До чего ты дошел, Буров?

Понимаю, что придется это проглотить все же.

С людьми я схожусь очень плохо, и они платят мне взаимностью.

Львовна, при всей ее нетолерантности ко мне лично, бесценный кадр.

Спокойная, с крепкой психикой, чистоплотная и вкусно готовит жрать то, что я люблю. Не болтает, не сплетничает, блюдет коммерческую и личную тайны.

терпит мои заскоки, хотя, какие у меня там заскоки?

Я же практически ангел, блять!

Правда, до нее ни одна домработница и недели не держалась.

А Львовна уже четвертый год тут. Приходит три раза в неделю, делает свои дела, в мои не лезет… До сегодняшнего дня.

Она мне один раз даже жизнь спасла, вызвала скорую, чтоб меня откапали и вернули в реальность. После этого случая я сдерживаю свои порывы. Немного.

— Ой, какая прикольная штука! — голос Драконяши, о присутствии которой я успеваю забыть в запале, заставляет замереть, а затем резко развернуться. И опять замереть. — А это копье, да?

В руках у безумной девки боевой дротик индейцев навахо. Его преподнес мне один из читателей на какой-то очередной издательской тусне. Этот мужик клялся, что конец дротика измазан слизью южноамериканской лягушки. На минуточку, самой ядовитой твари на планете…