Глава 9

Шутки кончились, претензии тоже. В голосе Жени, да и не только, вдруг засквозило что-то настолько взрослое, такая уверенность в нежелании говорить… Девушка встала в оборону, через которую не собиралась пропускать никого. И это, в первую очередь, напрягло и обеспокоило: Игорь никогда не встречал от Жени такого отпора. Да, порой она вежливо и аккуратно уходила от неприятных тем, да, всячески старалась обойтись короткими, сжатыми ответами — бывало всякое, и не всегда девочка казалась открытой книгой. Но вот такую реакцию он видел впервые. И, что самое хреновое, Суворов примерно догадывался, чем она вызвана. Не хотел бы и думать о гадостях, которые с девочкой могли случиться в этом проклятом интернате, но они лезли в голову, одна другой страшнее.

Он, конечно, был циником и расчетливой сволочью, слышал такое не раз, и никогда не опровергал этих фактов. И не стремился быть другим, ни в бизнесе, ни в личной жизни. Однако, и в его душе оставались места для святого и правильного, для того, что ни в коем случае не оспаривалось. Были вещи, которые он не мог ни понять, ни простить.

Игорь дождался, когда Женя, все-таки, решится приблизиться. Всем видом показывал, что настроен мирно и участливо. Уперся локтями в колени, уперся подбородком в переплетенные пальцы, долго смотрел на девушку, понимая, что нервирует своим молчанием еще больше, но никак не мог подобрать слова для первой фразы.

— Я не буду мучить тебя подробными расспросами. Понимаю, что есть вещи, которые легче забыть. И говорить о них нужно со специалистами, в лучшем случае, уж точно не со мной. — Как ни странно, остатки хмеля из головы выветрились, будто и не было вечерних возлияний. Сознание ясное и острое, будто на встрече, к которой неделю готовился. Правда, к этому разговору никакие предварительные наброски и замыслы не помогли бы. Плохо себе представлял, насколько все было плохо.

Женя в ответ лишь вздохнула и опустила глаза. Губы поджала. Видимо, собиралась давать очередной отпор.

— Ты мне просто скажи: тебя там к чему-то принуждали, в этом гребаном интернате? Заставляли что-то делать… непотребное?

— Хм.. — Злая, кривая усмешка вылезла. Взгляд у девушки загорелся недобрым огнем. — Да весь этот дурдом, который интернатом называется, сплошное насилие и издевательство над человеком! С первой же минуты людей корежит и ломает! — Её пальцы слегка подрагивали, отражая волнение. Казалось, что зубы вот-вот заскрипят…

— Это понятно, Жень. Но ты ведь знаешь, что я совсем не об этом спрашиваю.

— А о чем? Конкретнее выражайтесь! Мне сложно угадывать. — Откровенный вызов. Это она таким образом начала защищаться. Смешно и совсем еще по-детски. Было бы смешно, если бы не тема разговора.

— Хорошо, — он слегка сменил позу, отодвинулся дальше, чтобы видеть каждую реакцию, — спрошу конкретно. Тебя заставляли заниматься сексом или чем-то, с ним связанным?

— Нет. — Огорошила. Обрадовала, конечно, тем, что самого страшного с девушкой не случилось. Но вопросов добавила, значительно.

— Тогда… Жень, я рад, что тебя никто не насиловал. Честно. Иначе, сейчас же собрался бы и поехал, чтобы поубивать там всех, к черту, а потом спалить. И ничего бы мне за это не было. — Он впервые, кажется, был настолько искренен в разговоре с девчонкой.

— Да бросьте вы, кого там убивать? Все уже выросли и ушли сами. А новые, наверняка, тоже грешат, да вот мне-то они ничего плохого не сделали. — Вот и увидел Суворов, как со стороны выглядит злой и неприкрытый цинизм. И насмешка, и издевка… Женя сейчас показалась чужой и незнакомой. Такой, как обычно все представляют себе детдомовцев — злых, неприятных, вызывающих зверьков. Игорю пришлось переварить этот новый образ. Привыкнуть к нему. И лишь потом увидеть: снова обороняется, неприкрытым, едким вызовом пытается отпугнуть от того, что болит.

— Объясни, пожалуйста. Я сейчас реально потерялся. И все больше растет желание поехать и разнести эту шарашку. А потом добраться до твоих родственников и вытрясти душу из них, за то, что позволили тебе оказаться в каком-то дерьме непонятном. Они, вообще, думали, как ты живешь там?! — Он очень себя сдерживал, чтобы не заорать. Особенно, когда вспомнил о ее живых родителях… Одна нецензурщина на язык просилась.

— Не надо. Пожалуйста. Никого трогать и обижать не надо. Пожалуйста, прошу вас. — Безжизненный голос тронул больше, чем слезные мольбы и вопли. Но Женя этого не заметила, продолжала уговаривать. — Они ни в чем не виноваты. Особенно — мама с папой. Им же в голову не придет, что… В общем, откуда взрослым знать, что дети бывают хуже любого скота? Взрослые об этом никогда не догадаются.

— Оттуда, Женечка. Они обязаны знать, и уж тем более — догадываться. Потому, что взрослые.

— Да бросьте вы! Игорь Дмитриевич, даже смешно… Вы вот, например, тоже давно паспорт получили. А ведь не думали раньше, да?

— А у меня детей нет, между прочим. И в интернат их у меня никто не забирал. Кстати, заметь, и ты у меня живешь, а не отправлена обратно. Хоть я и не знаю всего, что там творится, но хватило ума понять, что даже в моем холостяцком доме тебе будет лучше. — Припечатал. Не жалея о том, что ей не понравится такая постановка вопроса. Но иначе — никак. Девушка не должна была равнять его со всеми другими взрослыми, которым и дела не было до ее бед и забот.

— Игорь Дмитриевич, я вас очень прошу, не нужно ничего говорить о моих родных, ладно? — Удивительно, как девчонка играла интонациями. Только что горела, возмущалась, потом бросала вызов, и вот — очень тихим и спокойным, почти ледяным тоном попросила не трогать ее родичей. До того убедительно, что Игорь проникся. Не захотел спорить, а ведь было что предъявить… Да и убить мало, если по-хорошему. А с другой стороны, зачем девочке выслушивать претензии в сторону тех, кто ее саму обидел и обездолил? И без того, проблем в ее жизни хватало…

— Хорошо. Я тебя понял. Предкам твоим когда-нибудь, все же, в глаза посмотрел бы… Или так, без переглядок, просто по мозгам настучал. Но ты не должна страдать от этого, согласен.

— Спасибо вам. Правда, мне очень неприятно, когда вы так о них отзываетесь… — Очень искренне поблагодарила. Даже руки прижала к груди, невольно привлекая к ней внимание.

— Не за что. Но вот другое меня волнует намного больше. Очень волнует, Жень…

— Мне кажется, вам за меня вообще не стоит волноваться. Все ведь хорошо сейчас, правда. Эти годы, что у вас провела, были лучшими в моей жизни. Большего и не нужно, можете мне поверить.

— Ага. Конечно. Сейчас расплачусь от умиления. Ты вот скажи мне, драгоценная, как дальше жить собираешься?

Девушка нахмурилась в недоумении.

— В каком смысле? Как раньше жила, так и дальше буду.

— Ну, раньше ты маленькой была, несовершеннолетней. Многих вещей и знать было не положено. А теперь взрослеешь… — Сделал паузу, долгую и многозначительную, в надежде, что она сама додумает, о чем речь.

— И что теперь? У меня должно вырасти что-то еще, рука там, или голова? Я и не понимаю, о каком взрослении речь идет. Как жила, так и живу, разницы не замечаю…

Игорь чувствовал себя если не идиотом, то близко к этому: сложно было подобрать слова, чтобы не обидеть девушку, не разбередить старые раны, и в то же время разобраться со всеми проблемами, что неожиданно прорисовались.

— Ты замуж собираешься когда-нибудь, детей заводить, семью полноценную?

— Нет. — Отрезала, коротко и внушительно. И головой мотнула несколько раз, для большей убедительности.

— Шикарно просто! А что будешь делать? В монастырь пойдешь? Или в какое-нибудь общество мужененавистниц? Станешь новой Кларой Цеткин или еще какой страшилой?

— Черт! Игорь Дмитриевич, неужели, если женщина одинока, то она обязательно должна быть уродкой? Что за стереотипы такие? В мире куча незамужних и бессемейных, и все они вполне успешные, счастливые, интересные люди!

— Хм… Я смотрю, на тему одиночества ты уже не первый раз речи толкаешь… Почти как по нотам… Ни разу не запнулась.

— А почему бы и нет? Что такого-то? Вы ведь тоже… — Запнулась на середине фразы. Будто пожалела, что вообще ее начала.

— Что я? Ну, договаривай… Очень любопытно, между прочим, что у нас общего с тобой. — Ему даже весело стало от такого поворота: что такого найдет девчонка, их двоих объединяющего?

— Вы тоже — одиночка. Не женаты, и не собираетесь, вроде бы. И детей нет. — Она тянула слова, после каждого делая передышку, будто ждала его гнева, возмущения или еще какой-то недоброй реакции.

— Ага. Все так. И что? — Понимал, к чему она клонит, но хотел, чтобы сказала все сама, полностью.

— Но вы же не считаете себя ущербным, несчастным, одиноким? — Вскинула глаза, пытливо вглядываясь, будто искала подтверждение своим словам.

Игорь лишь бровь поднял, всеми силами сдерживая ироничную ухмылку:

— А должен? Мне положено быть таким, что ли?

— Нет, конечно! Я ведь говорю: вы вполне успешный, замечательный мужчина! Вас никто не жалеет и не осуждает! И это правильно, по-моему!

— Ну, я тоже считаю, что правильно…

— А почему я не могу быть такой же?

— Ах, вот к чему ты клонишь… Так знаешь, в чем разница, Жень?

— Мне кажется, никакой…

— Огромная. Я не отказываюсь от возможности иметь семью и детей, когда-нибудь позже, когда созрею для этого. А от женщин и всего, с ними связанного, не откажусь никогда, и сейчас — особенно. — С удовлетворением отметил, как Женя порозовела. Подумал, что не все еще и потеряно… — А ты, дорогая моя, еще жить не начала, а уже решила исключить большую половину того, что приносит радость от жизни. И поверь мне, что эта часть ничем не компенсируется. Абсолютно ничем!

— Все это выдумки взрослых, пошлые и низменные! Просто сейчас очень модно быть помешанным на сексе!

Игорь расхохотался. Искренне и открыто. Наслаждаясь ее замешательством и новым недоумением.

— Дурочка ты, Женя! Еще очень молодая и глупая… Эта мода — лучшая из всех, что когда-либо выдумывало человечество!