Глава 7

Игорю абсолютно не нравилось происходящее. Даже не то, что в доме творилось с появлением этой девочки: Светкины метания и причитания легко было игнорировать. Порой забавно было наблюдать, так взрослая и неглупая, в общем-то, женщина, такой ерундой страдает. Грустно — от того, какой недалекой она оказалась, не желающей смотреть на мир глазами ребенка, хлебнувшего немало бед за свою короткую жизнь. Вроде бы, и сочувствовать она умела раньше. Но совместное переживание с подругой из-за неудачной прически — такая мелочь, когда человек не замечает голода в чужих глазах.

Противно было от себя самого. От своих метаний и неопределенности. Вроде бы, хотел быть жестким и не вестись на эти жалкие истории о страшной жизни. И даже, в принципе, рассуждал довольно цинично и холодно. Не притворялся перед собой, ни разу. А вот глядя на саму девчонку… Терял временами настрой, и это его раздражало. Способность выдержать одну линию всегда ему помогала — в бизнесе, в дружбе, с животными, с техникой. Да с чем угодно. Не было в нем никогда ни мягкости, ни податливости. Гибким бывал — да. Но только тогда, когда это требовалось для дела.

А эта… Женя… и имя-то дурацкое какое… несколько раз меняла его настрой во время разговора. И та история с сухарями была не последней. Правда, и общались-то они редко — все больше по таким вот поводам, когда требовался вызов на ковер и разборки.

Даже от учебы в элитном лицее она отбрыкалась. Хотя на нем настаивал и он, и Света. Вымолила себе право учиться в обычной, затрапезной школе. И аргументы такие нарыла, что не придерешься. Мол, за себя не отвечает, рефлексы детдомовские остались, может покалечить какую-нибудь маменькину дочку. А Игорю потом — разбираться и расплачиваться. Даже если и выгонит Женю после такого позора, на репутации и отношениях пятно останется.

Он подумал над этим и согласился. Правда, совсем по другой причине: совершенно не хотелось светить свою воспитанницу в кругу равных себе. А она, рано или поздно, засветилась бы. Вернее, рано: в первый же день ее непохожесть и спалили бы.

Светлана тогда опять расстроилась. Ее очередная затея одарить приемыша всеми благами сразу провалилась, с треском. Но она вознамерилась нанять для девчонки кучу репетиторов, чтобы подтянуть хотя бы до среднего уровня. Для своих шестнадцати лет девочка знала критично мало. Хорошо, хоть читать умела, да цифры складывать.

И эта история со школой разозлила Суворова неимоверно. Не тем, что учиться девчонке оказалось нужным. А тем, что сам Игорь об этом не подумал. В принципе. О том, что подросткам положено учиться.

Вот что бесило: он сам себя чувствовал не готовым к тому, за что взялся. История с воспитанием из ребенка полезного человека казалась все более сложной и мутной. Слишком нюансов много вылезало, при каждом новом шаге.

И отказываться от идеи не хотелось: чересчур была заманчива.

Эти две крайности — желание отправить приемыша обратно, на холодную заправку, где и была подобрана, и самолюбивая цель — вылепить из нее нечто, полностью устраивающее самого Суворова, и очень для него полезное, — и заставляли его настроение метаться между плюсом и минусом. Делать неожиданные заявления. Принимать решения, которым сам удивлялся. Порой — бесился. Срывал недовольство самим собой на девчонке, Светлане, подчиненных. Но из раза в раз приходил к мысли, что девчонка у него останется, вместе с проблемами, что неизбежно создает. А Игорь справится. И поставленной цели добьется. Тоже, между прочим, полезный навык, который никуда от него не денется потом…

Иногда Суворов, не склонный к мистике, оккультизму, религиям и прочим бредням, подумывал, что эта несчастная Женя свалилась ему на голову не просто так. Видимо, кто-то свыше хотел над ним повеселиться, по принципу: "Хочешь рассмешить Бога — расскажи ему о своих планах".

Он категорически запрещал посторонним ходить в оранжерею. Знал, что ничем хорошим для растений это не закончится. Только гостей водил — редко, избранных, обязательно под присмотром. Личным.

Сам туда заходил часто. Особенно — по ночам, когда бессонница спать мешала, а к Тане ехать было поздно или лень.

Тихая уютная тень от ветвей и листьев, даже ночью подсвеченных специальными лампами, журчащий фонтанчик, чистый воздух, иногда благоухающий цветами, иногда — просто землей и зеленью… В закрытом от посторонних глаз углу у него стояло удобное кресло, где ночи проходили быстрее и приятнее, чем в душной и темной спальне.

Даже не удивился очень, когда однажды в ночи это кресло оказалось занятым. Причем — нагло, бесцеремонно и без всякого уважения к хозяйской мебели. Женя умудрилась влезть в него с ногами.

— И какого хрена?! — Чудом сдержался, чтобы не выругаться погрязнее. Воспитание сработало, неожиданно. Несмотря на то, что обошелся без мата, сам тон был обязан испугать девчонку. А та и не дернулась даже. Как сидела, носом уткнувшись в книгу, так и осталась. Даже голову не подняла.

— Эй, алё? Мадам, вы тут оглохли или оборзели, ненароком? — Подошел ближе и рявкнул громче. Снова — ноль реакции.

— Да какого же… — Такое равнодушие злило больше, чем вся остальная ситуация. Охамела девка, не иначе. Рванул еще ближе, не задумываясь, что сделает дальше.

И только на это движение девчонка среагировала. Дернулась, подняла голову, вжала ее в плечи, глаза огромными сделались, будто две плошки. И руки… руки у нее потянулись вверх, будто защищаясь. Все в ее позе говорило: готовится к удару и боится его.

Вся ярость в Суворове иссякла. Раздражение затихло, но не прошло.

— Ты тут оглохла, что ли?!

— Я… английский учу. Произношение и интонации в диалогах запоминаю… — Девочка, слегка придя в себя, вытащила наушники и повернула к нему книгу, демонстрируя текст, сплошь на иностранном языке. — Простите, пожалуйста, что не ответила…

— Ясно. Почему испугалась так? Думала, ударю? Тебя здесь обижает кто-то? — Он напрягся только от одного предположения, что кто-то из его людей мог быть жесток с девчонкой.

— Нет, что вы… Все очень добрые и внимательные, даже неудобно как-то становится. Обо мне никогда так не переживали в жизни… Даже мама с папой… — На этой фразе ее голос совсем поник, хоть и до того не был особенно звонким.

— Значит, у твоих родителей были другие заботы, более важные. — Он ответил фразой, к которой сам привык, с детства. Правда, Игорю было грех жаловаться на обеспечение. Больше всего и в детстве, и в юности, ему не хватало родителей рядом. Играющих, разговаривающих, ужинающих с ним за одним столом. Просто находящихся с ним в одной комнате. А разговоры с отцом — лучше бы их не было, избегал всю жизнь, как мог, этих наставлений и нравоучений. Вот бы в кино с ним хоть раз сходить… Но годам к пятнадцати он привык и запомнил: есть дела и более важные, чем сын. И попрощался с нелепыми претензиями. — Так почему, все-таки, испугалась?

— Привычка осталась, из детдома.

— Часто били? — Чувствуя, что разговор предстоит нелегкий, начал оглядываться, куда бы присесть поудобнее… Женя взгляд поймала, спрыгнула с кресла.

— Присаживайтесь, пожалуйста. Я же ваше кресло заняла. Но я, правда, не знала, что вы ночью прийти можете…

— Сиди уже. И не делай из меня совсем уж самовлюбленного придурка. Мой зад умеет и на других поверхностях держаться.

Он перетянул раскладное кресло, спрятанное за соседней лианой, ближе к месту, где уже обратно уселась Женя. Правда, на этот раз — более скованно: спина прямая, руки на коленях. Вся "наглая" расслабленность куда-то исчезла.

— Так ты не ответила: били часто? И за что? — Болезненное любопытство объяснил сам себе тем, что нужно понять — как теперь лечить этот страх, как от него избавляться. А по факту — хотелось поехать и поубивать всех к черту, кто руку поднял. Любой нормальный мужик так отреагировал бы, увидев эту панику в глазах ребенка.

— Не так и часто… Я не считала, если честно. Просто… Раньше меня никогда не обижали так… Родители иногда шлепали, для воспитания. А там… — Она запнулась. — Я не знала, что так бывает.

— Ясно. Подробностями делиться не хочешь… Наверное, это правильно. Я уже вряд ли что-то изменю. — Он наклонился ближе к девочке. Так, что она отшатнулась к спинке кресла. — Черт. Да я тебя не ударю! Ни разу на женщину руку не поднимал, тем более — на ребенка! Что ты так шарахаешься?!

Понял, что опять зря разорался. По новой панике в глазах.

Сбавил тон. Трудно далось, но получилось разговаривать нормально.

— Как ты дальше будешь жить, если продолжишь так дергаться? Про "синдром жертвы" слышала что-нибудь? — Девочка отрицательно помотала головой. — Так вот, постарайся узнать. Ты сама, своим поведением, будешь вечно провоцировать людей, чтобы тебя обидели. Даже нормальных и адекватных людей. Понимаешь?

— Не очень, если честно… Я ведь никого не трогаю, не пристаю. Люди вокруг нормальные сейчас, зачем им обижать меня? — Говорила, а сама себе не верила. Игорь по глазам видел. Слышал. Чувствовал.

— И что, в новом классе приняли с любовью и обожанием, на руках носят? — Не удержался от сарказма. Да и не старался, в общем-то, сдерживаться.

— Нет. — Глаза в пол. Плечи поникли.

— Понятно. Весь класс не принял, или отдельные запевалы имеются? — Непонятное, зудящее любопытство заставило придвинуться ближе, внимательнее всмотреться в глаза.

— Да нормально все у меня в классе, не переживайте. Я справлюсь. Видала и пострашнее… — Посмотрела в упор, старалась быть убедительной. Плохо старалась. Игорь прекрасно все понял.

— И не задолбалась ты справляться, интересно? — Он откинулся обратно, удовлетворенный тем, что увидел и услышал. — Верю, что местной домашней шпане и по мордасам сможешь надавать, раз из интерната ушла не покалеченной и с целыми зубами. Охотно верю. А что дальше?

— А что мне делать прикажете? Почему они мне проходу не дают? В классе еще две новеньких, и их никто не трогает, а ко мне прикапываются! Я что, должна терпеть, когда издеваются? — Злость засверкала в глазах. Искренняя, настоящая. Кулачки сжались (Игорь мимоходом отметил, что руки, наконец-то, стали, похожи на девичьи, а не на культи какого-то бомжа), ноздри маленького носа затрепетали. Красота. Дай волю — она и сейчас на кого-нибудь набросилась бы.

Игорь молчал, обдумывая ответ. Женя ждала, с явным нетерпением. Не выдержала:

— Еще скажите, что нужно терпеть и подставлять вторую щеку! Хватит с меня, натерпелась! Чтобы еще ноги вытирать начали!

— А почему "хватит"? Кто-то уже давал советы? Не Светлана ли, случаем?

— Нет. Она ничего не знает. И вы, пожалуйста, не говорите. Если меня еще и защищать взрослые возьмутся — совсем жизни не будет.

— Пффф… Вот еще, придумала. Светке скажу, обязательно. — Жестом не дал девочке открыть рот для возражений. — Чтобы не вздумала соваться, куда не надо. Не её ума дело. Водить тебя по разным школам задолбаемся.

— Спасибо. Я сама справлюсь. Советы класснуха давала. Увидела нечаянно, как я Петрова на пол уронила и стукнула пару раз… Оттянула в сторону, да еще и отчитала, что девочке так нельзя делать. А как можно? Ждать, пока с грязью смешают?!

— Чем больше реагируешь на этих придурков, тем чаще тебя задирать будут. Ты для них — развлечение. Мишень. Очень такая… подходящая. Куда ни ткни — везде среагируешь. Можно даже не целиться. Просто идеальная девочка для битья.

— Да я сама, кого хочешь… — Снова вскинулась разъяренно.

— Забудь. Никаких "хочешь". Рано или поздно, соберутся толпой и отметелят. И виноватых не отыщешь, и костей не соберешь. А я тебя лечить задорого пока не собираюсь. Да и не нужны мне, в принципе, в доме женщины-бойцы. Если тебя такая судьба устраивает — можешь найти себе какой-нибудь клуб извращенцев и там развивать такие наклонности…

— Да не люблю я драться! И ругаться не люблю! Я дома всегда со всеми дружила, даже не ругалась никогда. Но там люди другие были…

— Это ты другая была. Спокойная и в себе уверенная. А сейчас — одна сплошная нервная болячка.

— И что мне делать? — Она скуксилась, нахмурила лоб, мученическая маска наползла на лицо. Такой девчонку Игорь еще не видел.

— Прекрати реагировать на идиотские подколки.

— Но как?!

— Обыкновенно. Каждый раз, прежде чем ответить на хамство, подумай — эти недоумки того стоят? Кто они такие, чтобы тебя их мнение трогало вообще? Или уже успели заслужить авторитет?

— Да какой там авторитет… несмышленыши глупые…

— Вот сама себе и ответила: мелкие шавки лают из подворотни, а ты за ними бегаешь, да еще побить пытаешься. Пожалей убогих, да забудь.

Забавно было наблюдать, как в недавно угрюмом взгляде расцветало понимание. И неверящая радость…

— Спасибо вам, Игорь Дмитриевич! Я как-то и не думала об этом! И правда, зачем так вестись было… Вы такой умный, спасибо!

— Я не умный. Я опытный. Когда-то и сам над такими, как ты, развлекался. Было весело, между прочим.

Радость на лице собеседницы сменилась недоумением…

— Не может быть… Не верю… Вы не такой!

— Такой. И даже хуже. И таких жертв, как ты, видел издалека, на раз вычислял, при первой же встрече.

— Но вы же надо мной не издеваетесь!

— Очень нужно. Слишком разные весовые категории у нас. Да и, спасибо добрым людям, однажды объяснили, как погано это выглядит со стороны. И отпустило, сразу же. Так что, попрошу, на мой счет не обольщайся. Грехов достаточно. И старых, и свежих.

— Вы единственный, кто со мной разговаривает, как с человеком. Остальные — либо куклу несмышленую видят, либо идиотку безмозглую, либо еще… что-нибудь…

— Я разговариваю только с людьми. Остальные не стоят потраченного времени и сил. Очень надеюсь, что по твоему поводу сожалеть не придется.

Зубы свело от собственного пафоса и высокомерия. Но Суворову очень хотелось прекратить этот разговор. Глупое обожание — приятно, конечно, да только до добра не доводит. И дистанцию нужно было вернуть. Он не планировал брать на себя роль доброго дядюшки и наперсника.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍