Глава 19 Саяна Свобода

Сво-бо-да! Неужели правда? Одна-одинешенька! Все во мне дрожало, пока я бежала по темному колумбийскому городку, захлебываясь от смеха и счастья и распугивая редких прохожих. Вот что значит — попой чувствовать правильность совершенного поступка! Не знаю, любила ли Алекса раньше, но если и любила, то сейчас во мне не осталось и следа того чувства! И пусть весь мир считает меня амнезийной свиньей, хочу быть как можно дальше от мужа!

На вокзале меня ждали целых четыре автобуса, что отправлялись, как в сказке, на все четыре стороны света. Купив билеты на каждый — это запутает Орлова, я села на лавочку, разложила их перед собой. Направление — к озеру, но для начала нужно замести следы — буду петлять, как заяц под ЛСД. Закрываем глаза, кладем руку на билеты. Я подпрыгнула, когда на втором слева кусочке бумаги ладонь словно в огонь окунули. Ай! Пальцы сжали гладкий холодный прямоугольник. Ну, и куда же едем?

Так, вот он — глаза остановились на автобусе черно-оранжевого цвета. И отправление как раз скоро — люди уже суетятся вокруг, закидывают тюки и корзины на крышу. Внутри мне ударил в нос «аромат» кожзама, пота, рвоты, мокрой шерсти и смеси десятков туалетных вод. Уххх! Непереносимое амбре! Даже глаза заслезились! Ничего, не принцесса, выдержу. Или умру, пытаясь!

— Простите, это мое сидение, — я положила руку на плечо женщины, расположившейся у окна.

— Тебе места мало, что ли? — процедила она, прижав к объемной груди младенца.

Ясно, номера на билетах для красоты рисуют, по ее мнению. Но прогонять мать с дитем? Нет уж, у меня слишком хорошее настроение для этого. Я пожала плечами и огляделась. Через два ряда сидений зазывно улыбался во все два зуба дедок, рядом поглощал бутерброд подросток, косящийся на мою попу. Ехать всю ночь, уж лучше соседство недружелюбной колумбийки с малышом. Я села рядом с ней и тут же услышала недовольное шипение:

— Осторожнее!

— Простите.

— Улыбается еще! — ребенок захныкал и на меня обрушился новый шквал упреков.

Промолчав, я не стала уточнять, что ее отпрыска разбудило злобное бурчание собственной матери, воткнула наушники в уши и включила случайный выбор.

Ты мое наваждение,

Мой идол, моя религия,

Мое смущение, моя исповедь,

Единственное, что мне нужно этой ночью.

Ты — мое наваждение,

Вопрос и ответ,

Ты, ты, ты,

Мой идол, ты.

Приди ко мне этой ночью…

Сердце тоскливо заныло. С чем она была связана для меня, эта песня, в прошлом, от которого остались лишь тени, шорохи, как в темном лесу, да неясные вспышки воспоминаний, неуловимые, как лунный свет? Что я сейчас такое? Пустая оболочка — пустышка, ведь именно воспоминания всех мастей делают человека тем, кто он есть, тем, кем он себя осознает. А я даже не человек.

И пусть! Я упрямо мотнула головой и сосредоточилась на хорошем. Зато никто теперь не указывает мне, что делать, не решает за моей спиной! И нет необходимости сходить с ума со скуки и ужаса — от перспективы всегда так жить!

Автобус тронулся. Ура, да здравствует новая жизнь!

Мой энтузиазм несколько поутих к утру. Сложно гореть воодушевлением, когда тебя словно в блендер засунули! Колумбийские автобусы — это как американские горки плюс родео на быках! К середине пути желудок уже просился наружу со всем содержимым — видимо, хотел полюбопытствовать, что же там такое происходит?

У злой соседки детеныш преспокойненько сосал грудь — ни ему, ни ей тряска нисколько не мешала. А может, у них просто уже выработалась привычка, не знаю, но мне в любом случае стало завидно. Я даже воды не смогла нормально выпить — половину бутылки разлила на себя в бесполезных попытках утолить жажду. Пришлось ждать остановки «до кустиков».

Маленький чмокающий ротик притягивал мое внимание. Я не могла отвести глаз, даже понимая, что рискую быть обвиненной в педофилии. Сердце сжималось. Может быть, биологические часики тикают? Вспомнился недавний сон о плачущих малышах. Мальчик-блондин и темноволосая крошка-девочка. Слезинки, дрожащие на их ресничках.

Лучше думать о чем-нибудь другом. Интересно, Алекс уже проснулся? Сквозь давным-давно не мытое окно виден рассвет. Нет, об Охотнике тоже не хочется размышлять. Экая я привереда сегодня! Тогда пусть мысли текут сами по себе — ни о чем и обо всем сразу. Черный пес. Взгляд убитой демоницы. Глаза в Лас-Лахас — только глаза, мужские, красивые, непонятного цвета. Почему так замирает сердце?

И почему так гудит все тело? Я огляделась и расхохоталась — да это потому что мы остановились! Видимо, приехали. А тело гудит, словно только что слезла с вибро-стула, потому что тряска прекратилась!

— Выходить-то собираешься, хохотунья? — соседка устало посмотрела на меня.

— Простите, — я подхватила рюкзачок, что лежал на коленях, и вышла в проход, влившись в ряд спешащих покинуть салон пассажиров. Не обратив внимания на старичка, что успел-таки ущипнуть мой зад, ловелас престарелый, я вышла из автобуса, покачиваясь, словно моряк, впервые за долгие месяцы ступивший на землю. И только хотела улыбнуться и рассмотреть окрестности, как разверзлись хляби небесные, устроив репетицию второго потопа.

Люди — огромные губки. Они впитывают в себя жизнь всеми порами души. Эта метафора родилась в моей голове в тот момент, когда все разбежались, и я осталась одна стоять посреди даже не знаю чего — и пальцев вытянутой вперед руки было не видно из-за стены ливня.

Он закончился также мгновенно, как и начался. Может, там, наверху, пожалели одинокую путницу и перекрыли кран? Что ж, спасибо. Я прогнала сумбурные метафоры и осмотрелась. Серое небо. Светло-коричневая грязь до горизонта, подпоясанного горной грядой — тоже серой. Вымокла я насквозь, переодеваться не во что. Значит, надо найти хоть какое-то подобие цивилизации, чтобы обсушиться и поесть.

Улыбнувшись своему везению, я зашагала вперед по чмокающей грязи. И надо купить резиновые сапоги! Кроссовки в любом случае скоро можно будет выбросить. Или не утруждаться и дождаться, когда они сами развалятся? С губ улетел в серые заплаканные небеса нервный смешок. А что ты хотела, дорогая, свобода стоит дорого!

На глаза набежали слезы, но я со злостью смахнула их. И так чувствую себя набухшей губкой с водой, хоть выжимай, не хватало еще разреветься! Это всего лишь приключение! А одиноко и тоскливо из-за того, что вокруг ни черта нет! Вообще! Горы одни на горизонте! И какие-то хижины у их основания.

О! Я даже подпрыгнула. Дома? Там люди? Горячий кофе и какая-нибудь овощная похлебка? А может…

Ноги с ускоренной силой зачавкали грязью.

Когда я добралась до домов под горой, мое сбитое напрочь дыхание можно было успешно использовать для озвучки фильмов для взрослых. Голова кружилась, воздуха не хватало. Все-таки высокогорье, ничего не поделаешь.

Вожделенные постройки меня сильно разочаровали — хлипкие на вид лачуги напоминали деревенские сарайки для скота. Просто доски, небрежно сколоченные друг с другом. Не думаю, что широкие щели между ними — без проблем просунешь палец — служили для естественной вентиляции.

Сверху хижины были покрыты всем подряд — и разномастной черепицей, и листами проржавевшего железа, и кусками пластика всех цветов радуги. Воображение тут же живо нарисовало картинку с тазиками и ведрами внутри, в которые падают капли прошедшего дождя. Но выбирать не приходилось — промокшая одежда сильно снизила мою придирчивость.

Балансируя но тонких хлипких досочках и кирпичах, утопленных в грязи, я подошла по этой дорожке к двери, которая распахнулась, стоило занести над ней руку, чтобы постучать. Изнутри высыпалась горстка детей один меньше другого. Хохоча, они ловко пробежали по деревянному настилу и понеслись по грязи, веером поднимая брызги от луж. Сочувствую местным женщинам — стирка здесь явно дело непростое и непрекращающееся. Последним ковылял недавно, видимо, вставший на ножки голожопик — размазывая кулачком слезы по лицу, он с завистью смотрел на братьев и сестер, за которыми пока не мог угнаться.

— Стой! — я едва успела подхватить его, не дав плюхнуться в самую большую лужу. — Куда же тебя несет, несмышленыш?

— Опять сбежал! Фло! — на улицу выскочила девочка, которую я окрестила Мачу-Пикчу за темные волосы и раскосые глаза. — Ты кто? — ее взгляд врезался в меня.

— Привет, меня зовут Саяна. Держите братика. — Я протянула ей карапуза, что изо всех сил сосредоточенно тянул в разные стороны мои мокрые волосы. Наверное, парикмахером будет. Хотя вряд ли такая жизнь предоставит ему шанс выбирать.

— Это мой сын! — Мачу-Пикчу обиженно вздернула нос и подхватила ребенка на руки. — Вечно ты убегаешь, Фло! Да еще и без порток!

— Симпатичный малыш, — попыталась загладить вину я. — Простите, вы не подскажете, есть где-нибудь поблизости мотель и какое-нибудь кафе, чтобы перекусить?

— Поблизости только горы! — язвительно ответила девушка, прижимая к груди сына, который теперь занялся ее волосами. — Как ты вообще тут оказалась?

— Сбежала от мужа. — Честно призналась я.

— Бил, что ли? — она понимающе кивнула, глаза засветились любопытством.

— Нет, не бил.

— Пьет, значит?

— Тоже нет.

— Гуляет? Или деньги на игру спускает все?

Я молча покачала головой из стороны в сторону.

— Ну и дура тогда! — припечатала Мачу-Пикчу. — Чего от хорошего мужика сбегать? Другую найдет!

— И пусть. — Я хихикнула.

— Вот дура и есть! — она усмехнулась, глядя на меня, как на неразумное дитя, и посторонилась. — Заходи уж давай, промокла ведь насквозь.

— Спасибо! — с губ слетел облегченный выдох. — Я заплачу.

— Ой, да ну! — Мачу-Пикчу махнула рукой, досадливо морщась. — Это у вас там, в больших городах, где бабы от хороших мужиков нос воротят, все на деньгах помешаны! А у нас в горах путнику помочь — честь, и никто денег не попросит! Сегодня ты помог, завтра тебе подсобили. Так и живем. — Мудрая не по годом юная женщина закрыла дверь, стало темно. Щели между досками пропускали свет с улицы, но он был таким тусклым, что разглядеть помещение удалось, только когда глаза привыкли к темноте.

Особо смотреть было не на что. Под ногами — доски. В центре — сложенный из камней очаг с красными углями. Разложенные вдоль стен тюфяки заменяли кровати. Несколько углов отгораживали ширмы из того же, похоже, пластика, что лежал на крыше. Видимо, за одной располагалась кровать супругов.

— Кто там, доча? — раздался из-за второй перегородки старческий женский голос.

— Это свекровь моя, — тихо пояснила Мачу-Пикчу, присев на колени перед очагом. — Болеет давно, страдалица. С зимы не встает, ноги уж не держат. Помрет, видать, скоро. Путница это, мама, — громко крикнула девушка и, надувая щеки, начала раздувать огонь, подкладывая уголь, горкой лежащий рядом. Вскоре стало тепло. — Обогрейся, — она встала, отряхнула руки и подтолкнула меня к пламени. — И раздевайся, чего стоишь, просушить одежду нужно.

В хлопотах время прошло незаметно. Я переоделась в длинную шерстяную юбку и кофту, выпила вкусного кофе с пресными лепешками, беседуя с хозяйкой обо всем на свете и поражаясь тому, насколько разные у нас проблемы. Мои дела с амнезией, Алексом, черным псом, демонами, санклитами, Драганом и побегом казались такими экзотичными по сравнению с ее протекающей крышей, больной свекровью и хищником, который повадился по ночам резать домашнюю живность. Как говорил, опять же, не помню кто, наши с ней отношения — живем на одной планете, но и только.

Тем не менее, я поймала себя на том, что душу кольнула легкая зависть. К тому, как начинали сиять ее глаза, когда она говорила о муже, который вскоре должен был вернуться с заработков, как обнимала своих детишек, когда они, румяные и счастливые, прибежали с улицы погреться у растопленного очага и понежиться в материнской любви. Прильнув к ней, как цыплята к наседке, они вскоре задремали — младшие уснули прямо с кусками лепешек во рту.

Тихое счастье, понимание, что находишься на своем месте, любовь и поддержка, нужность любимым — именно всего этого и не было у меня. А ведь хотелось! Еще как хотелось.

— Ну, давайте уже ко сну отходить. — Мачу-Пикчу одного за другим уложила малышей на тюфяки и укрыла тяжелым лоскутным одеялом. — Мне еще свекровь покормить надо, — она устало зевнула, — да живности корм задать.

— Давай помогу. — Предложила я, желая облегчить ее все-таки непростую жизнь.

— Давай. — Она кивнула, дала мне миску с чем-то похожим на жидкую кашу, деревянную ложку, и пояснила, — зубов-то уж нет у нее, только жидкое ест.

— Здравствуйте, — я прошла за перегородку и присела на кровать рядом с сухонькой старушкой. Ее глаза, белесые и уже, очевидно, ничего не видящие, шарили по закутку, словно надеялись все же что-то разглядеть. — Я помогу вам поесть, хорошо?

— Кто ты? — она откинула одеяло и неожиданно большими ладонями, которые за долгие годы разбила тяжелая каждодневная работа, с распухшими, скрюченными артритом пальцами, схватила меня за руку.

— Я Саяна, ваша невестка пустила меня погреться и переночевать. Давайте покормлю вас. — Старушка открыла беззубый рот. — Вот и хорошо. — Когда каша закончилась, я вытерла ее губы и встала.

— Постой, пить подай.

Я вернулась с кружкой воды и, помедлив, открепила булавку, которой была прикреплена к стене фотография мужчины в годах — вероятно, супруга бабушки. Легкий укол в палец, капельки крови в напиток, который теперь можно назвать Кровавой Мэри.

— Вкусно, — выпив все до дна, заявила старушка. — Теперь знаю, кто ты. Спасибо, Ангел.

— Не за что. — Я улыбнулась, прикрепила фото обратно и поправила одеяло. Надеюсь, ей станет полегче. Ведь раз моя кровь помогла Алексу, то и бабушке, вероятно, облегчит страдания.

— Найди его, — прошептала она. — Суженого своего отыщи. Вместе вы должны быть, половинки Древней души. Отыщи, Ангел. — Она закрыла глаза, на смену восковой желтизне щек, бросающейся в глаза даже несмотря на тусклый свет свечи, пришел румянец. Тяжелое, с присвистами, дыхание сменилось ровным и глубоким. На ее губах расплылась улыбка. На моих тоже.

Утром меня разбудил переполох. Затопали ноги, загремели кастрюли, захлопала дверь. Потянувшись со стоном — из-за тонкого тюфяка всю ночь ворочалась, чувствуя, что сплю на жестких досках, я открыла глаза. По темной хижине туда-сюда сновала Мачу-Пикчу, что-то причитая и всплескивая руками.

— Что случилось? — я приподнялась на локтях и вгляделась в ее перекошенное лицо.

— Да смотри! — словно обрадовавшись, что есть кого позвать в свидетели, она ткнула пальцем в перегородку, за которой спала свекровь.

Черт, надеюсь, мой демарш с кровью не привел несчастную женщину к смерти! Ведь что я знаю об этих чудесах? Ровным счетом ничего! Ругаясь на себя, я вылезла из-под одеяла и встала. Ледяной холод тут же охватил тело, словно наказывая за издевательство над старушкой. Но в следующее мгновение мне уже было не до этого. Потому что из-за перегородки вышла она сама! На своих ногах! И это была уже не высохшая полумумия, которой каждый вдох дается с трудом, а вполне крепкая женщина в годах.

— Что, не узнали? — она улыбнулась — продемонстрировав наличие всех зубов! — Не верещи, доча. — Темно-карие и явно зрячие глаза с осуждением уставились на визжащую Мачу-Пикчу.

— Но… как?! — резко оборвав крик, спросила та.

— Ангела Жизни ты вчера впустила в дом, вот как. — Женщина пристально посмотрела на меня. — Не бойся, никому не скажем. Спасибо тебе за это чудо. Буду богов молить за тебя!

Не в состоянии ответить, я что-то пробурчала и начала собираться в дорогу. Наспех выпила кофе, обжигающий рот, тайком оставила все-таки деньги — им лишними не будут, и выскользнула за дверь. Бабушка вышла проводить меня.

— Вот, возьми, — она сунула в руки пакет с еще горячими лепешками. — Бери, бери, через горы пойдешь, умаешься, сядешь перекусить и меня добрым словом вспомянешь.

— Через горы?

— Да, твой путь туда зовет, — она указала рукой на два горных пика, что чернели в едва начавшем светлеть утреннем небе. — Между ними тропа есть, иди по ней, куда надо тебя выведет.

— Но откуда вы знаете?

— Я по той тропе к жениху шастала! — женщина рассмеялась.

— Нет, откуда вы знаете, что мне надо идти именно туда?

— Так ведь я несколько лет между миром живых и мертвых провела, милая! Духи нашептали! Да наказывали, чтобы в точности передала тебе их слова! Иди по своему пути и никуда не сворачивай! Приведет он тебя к самой себе! Так-то, милая!

— А более подробных указаний духи не передавали? — я усмехнулась.

— На то они и духи, никогда прямо не скажут!

— Верно. — Оставалось лишь улыбнуться. — Что ж, прощайте! Берегите себя!

— Прощай! И найди его, суженого своего, найди!

— Найду. — Я обняла ее, улыбнулась испуганной Мачу-Пикчу и детишкам, что жались к маме, и зашагала к горным пикам, над которыми уже буйствовал рассвет.