Глава 38

ИЛЬЯ

Отпиваю кофе, сажусь за стол.

За окном уже светло, мимо проезжают машины, шелестят шины по гравиевой дорожке.

— Черт, уснул под утро только, буду теперь помятый весь день, — говорит Никита, переступает порог. По кухне шагает к кофемашине, в сушке ищет чашку. — Ты давно проснулся?

— Нет, — делаю горький глоток.

— А Ира уже и на пробежке была, — он громко зевает. — Совсем мозгов нет. Вчера с лестницы навернулась. Явилась щас как после олимпийский игр, с медалью за первое место по легкой атлетике.

Пью кофе, смотрю ему спину.

Он ничего не подозревает, болтает со мной, из хлеба делает румяные тосты.

А я себе даже ответить не могу, что случилось в парке. Наваждение, аффект, приступ похоти, слабость, или как это назвать, когда против желания ты раб, видишь цель и без тормозов таранишь ее, зная, что хуже делаешь, что потом будешь за краткий порыв, одиннадцать минут страсти расплачиваться годами воспоминаний и ломаться внутренне, снова.

— Да короче, — Никита оборачивается, садится за стол напротив меня. — Не перевоспитать ее уже. Упертая. Как дети, — он улыбается.

— Любишь ее?

— У нас в последнее время не все гладко, — ножом он размазывает по тосту плавленный сыр. — Но да. Люблю. Она прелесть. Ей бы красный цветок в волосы. На цыганку будет похожа, юную, которая против устаревших традиций табора прет. Сериал такой был старый, бабушка моя смотрела.

— Не на цыганку, — машинально поправляю. — У нее мать арабка.

Никита в удивлении вскидывает брови.

Смотрим друг на друга в упор, не мигая, мирно жужит холодильник, кухню заливает солнечный свет, а я чувствую себя как на дуэли, словно мы вот-вот перестреляемся, чтобы заявить права на ее сердце.

Кажется, у него в кабинете есть ружья.

— Цвет кожи, волос, разрез глаз, — перечисляю и отставляю в сторону чашку с недопитым кофе.

На ум идет легендарный роман о любви и мести, в котором герой из простого марсельского рыбака превратился в сказочного богача, добрая сказка. В той истории граф ничего не ел и не пил в доме, которому собирается принести зло, в доме врагов.

А Никита никогда не станет мне другом, бессмысленно самому себе врать, он враг мой, с ним моя любимая женщина, и зло я ему уже принес, полчаса назад.

— А про мать Иры откуда знаешь? — Никита с хрустом откусывает тост. — Она нас не знакомит, вообще, о ней не говорит.

— Олеся что-то рассказывала, — поднимаюсь из-за стола. Поправляю наручные часы. — Ладно, поеду я.

— А Олеся? — спрашивает он с набитым ртом.

Олеся.

Моя невеста.

Две недели до свадьбы.

Я не понимаю, что делаю.

— Она злоупотребила вчера, — прислушиваюсь к звукам в коридоре. — Спать до обеда будет. Скажи, что у меня встреча. Буду ждать ее дома.

— Ты давай не пропадай, — он тянет руку через стол, — и уже для мальчишника пора все бронировать. Куда хочешь?

— Не думал пока, — кратко отвечаю, смотрю на его руку. С заминкой протягиваю в ответ свою. — На телефоне, Ник.

— Давай, Илюх, — он отхлебывает кофе. — Дорогу найдешь, дверь просто захлопни.

Просто захлопну.

Выхожу в коридор, оттуда в холл. Подхватываю с дивана пиджак, стою перед зеркалом. В очередной раз убеждаюсь, что мои насмешки над судьбой и обвинениями ее отца, его убежденностью, что я миропорядок вещей нарушаю, присвоив себе его дочь — это нихрена не смешно.

Он пророчил нам трагедию, она случилась.

Но любить я из-за этого меньше не перестал, мою чувство изменилось, дьявольски развратилось, оно перородилось, и заново выросло, во что-то страшно-огромное, беспощадное, по-зверски, по-черному требовательное, вечное.

— Привет, — в нескольких шагах от меня звучит ее голос.

Медленно, словно галюцинацию спугнуть боюсь, поворачиваю голову.

Она стоит рядом, черные волосы после душа влажно блестят, она кутается в свитер с высоким воротником, словно в такую жару ее пробирает холод.

— Привет.

Я соскучился, хочу за руку взять и увести отсюда, мне наплевать, что еще с нами случится, я ради нее стены ломать буду, головой пробивать потолки, заберу с собой в лес или в горы, и мы станем отшельниками, будем жить на отшибе в заброшенном домике, смотреть на звезды с высоты Эвереста, падать в пенные волны где-нибудь на краю штатов.

Мы никому не помешаем, я ничего больше от жизни не требую, ее лишь.

— Нельзя вечно винить меня в смерти твоего отца, Ира, — приближаюсь к ней. — С нами много чего случилось. Но нужно смириться. И двигаться дальше.

Она смотрит внимательно, взгляд ясный, блестящий, моя черная смородина, вижу свое отражение, жду ее слов.

— Мы уже двигаемся, — говорит она, наконец. Тянет руку, касается моего пиджака.

Еще пару секунд смотрит мне в глаза.

И за моей спиной щелкает замок.

— Выгоняешь? — усмехаюсь.

— Я замужем, Илья. Ты через две недели женишься.

— Твой муж…

— Я ему все скажу.

Ее голос чистый, уверенностью льется, она шире распахивает дверь и отступает на шаг.

— Счастливой семейной жизни, Илья.

Там, за спиной, улица, я порог перешагну — и все точно кончится, я не могу сделать этого, но я должен, последнее желание смертника — в парке на рассвете, я ей обещал, я ей шептал, чтобы она представила, что я умер.

И вот она представила.

И если ей так легче.

— Счастливой семейной жизни, Ира, — поправляю пиджак.

Шагаю на крыльцо.

И просто хлопаю дверью.

Конец