Глава 22

Мы сидим на крыше, высоко над шумным городом, который теперь кажется далёким и нереальным. Воздух здесь прохладный, свежий. Мерцающие огни внизу создают гипнотический узор, от которого слегка кружится голова. Я держу бокал с вином, чувствуя его прохладу в ладони. Марк напротив, откинувшись в кресле, его силуэт кажется ещё более монументальным на фоне ночного неба.

— Расскажи что-нибудь… о себе, — говорю я, мой голос звучит чуть тише обычного. Я делаю глоток вина, чувствуя, как тепло разливается по телу, ослабляя зажимы. — Я ведь о тебе почти ничего не знаю.

Он медленно поворачивает голову, его взгляд задерживается на мне.

— А тебе это интересно? — спрашивает он, его голос низкий, в нём играет некая усмешка. — Моя жизнь довольно скучна, Лиза. Работа, работа и ещё раз работа.

— Интересно, — настаиваю я, чувствуя, как внутри разгорается упрямство.

Марк усмехается, этот звук вибрирует в воздухе между нами.

— Знаешь, — начинает он глухо, его голос звучит неожиданно мягко, словно он делится чем-то сокровенным. — Я родился в таком районе, где если тебя не посадили к восемнадцати — ты уже аномалия.

Он делает паузу, его взгляд на мгновение застывает на мне, словно он проверяет мою реакцию, мою готовность принять эту неприглядную правду.

— У меня не было семьи в классическом смысле. Мать работала на трёх работах, чтобы хоть как-то вытащить нас с младшим братом из этого болота. Чтобы мы не утонули в нём окончательно. Она была… сильной. Очень сильной.

Его губы трогает кривая усмешка, полная горечи, когда он произносит следующее:

— Отец? Он просто был. До того, как ему проломили голову арматурой. Что-то не поделил с соседями по гаражам. Великая причина для смерти, правда?

Его цинизм обжигает, но я чувствую, что это не жестокость, а защитная реакция, броня, выкованная годами боли и разочарований. Его глаза, обычно такие проницательные, сейчас полны какой-то далёкой, застывшей тоски. В каждом его слове сквозит отпечаток пережитого, и я понимаю, что передо мной не просто успешный бизнесмен, а человек, вырвавшийся из ада.

— Но мне удалось вырваться, — продолжает Марк, его голос становится твёрже. — Не в одиночку, конечно. Меня буквально вытащили за шкирку. Один преподаватель в техникуме. Единственный человек, который тогда во мне что-то увидел, помимо грязи и злости. Он дал мне шанс. Не потому, что верил в чудо, а потому, что увидел во мне потенциал.

Марк делает короткий глоток вина .

— Я поехал в столицу. Без связей, без денег, без хоть какой-то поддержки. С одной потрёпанной сумкой и головой, набитой жаждой выбраться. Я чувствовал себя волчонком, которого выбросили в стаю голодных львов.

Он задумчиво вращает бокал в руке, и вино в нём медленно колышется, отражая огни.

— А там встретил Андрея, — его голос понижается, и в нём появляется сложная смесь ностальгии и горечи. — Такой же, как я. Такой же злой, такой же голодный до жизни и успеха. Только более... утончённый, что ли. У него слова были гладкие, мысли — чёткие, а взгляд — цепкий. Мы были как чёрное и белое, как две стороны одной монеты, и оттого сработались. Два парня с задворок, которые решили, что не собираются больше быть никем.

Марк замолкает. Его профиль в полумраке становится ещё более резким, высеченным из камня.

— Мы с ним поднимались с нуля, — продолжает он, и в его голосе звучит непоколебимая уверенность. — Без инвесторов, без громких фамилий, без папочек в министерствах. Только свои мозги, зубы и готовность делать то, что другие боялись. Мы проходили через огонь, воду и медные трубы. Я ему доверял, как брату. А потом... — он криво усмехается, и эта усмешка полна едкого сарказма, — потом, как всегда, начались деньги, власть, влияние. И человеческие слабости.

Я чувствую, как внутри у меня всё сжимается в тугой узел.

— Где-то год назад он начал отдаляться. Сначала незаметно. Мелкие детали, которые я списывал на его усталость, состояние здоровья, на мои перегрузки. Потом — откровенно. Сделки, о которых я узнавал последним, уже постфактум. Люди, которых он пристраивал в обход меня, на ключевые посты. Новые партнёры, мутные, с двойным дном, от которых несло опасностью и обманом.

Марк делает паузу, и в этой паузе я почти физически ощущаю его разочарование, его медленное, мучительное прозрение.

— Я не сразу понял, в чём дело. Думал — устал, перегорел, хочет отойти от дел, передать всё мне постепенно. А потом понял. Он сливает меня. Мягко, умно, подло. Через подставы, через поддельные бумаги. Смотрит в глаза и улыбается, как ни в чём не бывало, а за спиной режет по-живому.

— Но… зачем? — шепчу я, не выдерживая, мой голос едва слышен.

Это больше не вопрос, а скорее стон, вырвавшийся из самой глубины души. Зачем? Зачем ломать то, что было построено на крови и доверии?

Марк медленно поворачивает голову. Его глаза темны, как безлунная ночь.

— Да кто его знает, — говорит он, и его цинизм возвращается. — Может, из-за болезни, может, из-за банальной жадности, которая развращает людей у власти. А может потому, что я слишком долго был рядом. Стал неудобным. Потому что он понял: либо я, либо он. И выбрал себя. Я даже не уверен, что он по поводу своего диагноза не соврал, — усмехается Марк, качая головой. — Вообще уже ни одному его слову не верю.

Я молчу. Не знаю, что сказать. На языке вертится тысяча вопросов, но ни один не срывается с губ. Он обнажился передо мной. Показал мне свою разорванную душу, своё прошлое, своё настоящее.

А я просто сижу, вцепившись в бокал, и чувствую, как в груди нарастает что-то невыносимое — смесь шока, сочувствия и внезапно вспыхнувшего желания оказаться ещё ближе к этому мужчине.

Марк встаёт и неторопливо подходит ко мне. Каждый его шаг наполняет пространство невыносимым сексуальным напряжением, от которого внутри меня всё начинает дрожать. Он опускается на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с моим лицом, его глаза смотрят прямо в мои, и я чувствую, как весь мир сужается до этой точки соприкосновения взглядов. Его терпкий, мужской запах обволакивает меня.

— Я рассказал тебе больше, чем кому бы то ни было за последние годы, — его голос почти шёпот, низкий, хриплый, проникающий под кожу. — И знаешь почему?

Я медленно качаю головой, завороженная его близостью. Не знаю почему, но каждая клетка моего тела жаждет узнать ответ.

— Потому что… ты не похожа на остальных, Лиза, — его взгляд скользит по моему лицу, задерживаясь на губах. — Ты не пытаешься что-то получить от меня. Не ждёшь выгоды. Просто… слушаешь. И смотришь так, будто видишь то, что я давно похоронил.

Марк осторожно подаётся вперёд. Я закрываю глаза, предвкушая.

И его губы касаются моих. Нежно, сначала, словно исследуя, пробуя. Затем поцелуй становится глубже, требовательнее, он притягивает меня к себе, его сильные руки обхватывают мою талию, прижимая так близко, что я чувствую каждый изгиб его тела. Мои пальцы сами собой тянутся к его волосам, запутываясь в них, притягивая его ближе.

Поцелуй разгорается, становится страстным, необузданным. Его губы движутся в неистовом темпе с обжигающей нежностью. Я отвечаю ему, отдаваясь этому моменту без остатка. Чувствую вкус вина на его губах, терпкий и пьянящий. Его язык исследует мой рот, и я теряю счёт времени, реальности, всему.

Мысли исчезают, остаются только ощущения. Жар его тела, частое биение его сердца, отчаянное желание, которое поглощает нас обоих.

Этот поцелуй — не просто касание губ. Это глубокое, чувственное погружение, которое стирает все границы, все сомнения.

Марк проникает в каждую клеточку моего тела, заставляя его дрожать. Мы оба теряемся в этом поцелуе. Здесь и сейчас есть только мы.