Глава 41

КОНСТАНТИН

Злость и ярость затмевают разум. Мне бы не сорваться с места и не догнать Бергмана, при всём честном народе не выволочь на улицу и лично не познакомить его лицо с ямами на асфальте… Как я ещё не разнёс здесь всё по кусочкам, как не удавил его собственными руками… я и сам ещё не понял.

Свирепость внутри меня ищет выхода на свободу, но я не могу выплеснуть весь свой гнев на Мию. Во всяком случае, я очень на это надеюсь. Я должен сдержаться.

Но она, прекрасно видя и чувствуя моё состояние, рубит на корню все попытки обсудить сложившуюся ситуацию спокойно.

— Вы же были такими хорошими друзьями. Догони. Спроси, — и возвращает мне ту самую колкую фразу, которую сказал ей я. Ещё пять лет назад. Ту, которую ей, очевидно, никогда не забыть. И с моей стороны было бы слишком наивным надеяться на обратное. — Только уже без меня. Ладно?

Её саркастический тон с размаху уничтожает остатки моего самообладания. Я не хочу верить в то, что услышал. Я не могу представить, что всё это действительно случилось со мной. Просто прошло мимо и растворилось в суете дней.

Не успеваю осознать, что я делаю, как мои пальцы неконтролируемо сжимают её хрупкую руку. Я резко тяну Мию на себя, угрожающе уточняя:

— Я тебя, блядь, спросил. О каком. Ребёнке. Был. Разговор! — секундная запинка, но мои эмоции уже мне неподвластны. — Это всё правда? — собственные слова раздаются, точно выстрел. Именно в мою голову. А после него следует ещё один. Контрольный.

— До последнего слова.

Захлестнувшая ярость сметает со своего пути последние отголоски разума и заставляет ещё сильнее сжать и без того цепкую хватку. Пальцы жжёт от желания свернуть ей шею. Как?! Как она посмела мне не сказать?! И самовольно распорядиться судьбой МОЕГО ребёнка!

Уверен, такого гнева, как сейчас, в моих глазах она никогда раньше не видела.

Но проходит всего секунда, и неудержимость уступает место другой, совершенно непонятной мне эмоции.

Я на интуитивном уровне чувствую, что в женщине громко трещит и с хрустом ломается какой-то внутренний стержень. Она резко вырывает руку и со всей дури бьёт меня раскрытыми ладонями в грудь. Мне-то хоть бы что, я и не такое выдерживал, но Мию в прямом смысле слова начинает трясти. Она продолжает в неконтролируемых порывах с каждым словом обрушивать на меня свои точечные удары, достаточно сильные, надо заметить.

— Немедленно отпусти! — её нервы, кажется, лопаются окончательно, а великолепная выдержка даёт сбой. Я совершенно не ожидаю от неё, но она начинает кричать. — Зачем ты вообще появился! У меня без тебя всё было так хорошо! Но стоило тебе вмешаться, и всё снова полетело к чёрту! Убери от меня свои руки и не трогай больше никогда! Слышишь! Я тебе ничего не должна была, ясно?! Ты сам от меня отвернулся!

— Мия! — пытаюсь притянуть её к себе, но она вырывается с из ниоткуда взявшейся силой, словно толкает меня к краю пропасти. — Мия, успокойся!

— Заткнись, Костя! Я не хочу тебя больше слушать! — пытаюсь перехватить её руки, но тщетно. Применяя силу, стараюсь прижать её к себе, прикасаясь губами к нежной коже, но она вырывается. По её лицу уже текут мокрые потоки. Не знаю, что именно они смывают с её души, но слёзы на вкус даже не солёные. Они словно горькие. Она продолжает вырываться, как может, а я, совершенно не ожидая такого эмоционального всплеска, уже просто не знаю, как реагировать и как её успокоить. — Я видеть тебя не могу! Я тебя ненавижу, Костя! Ненавижу всей душой! Ты мне всю жизнь сломал, сволочь! — держу её крепко, а она продолжает брыкаться в моих руках. Её слова гасят в одно мгновение весь мой гнев, заставляют попытаться обнять её и прижать к себе. Но она никак не может успокоиться. — Отпусти немедленно! И убирайся от меня подальше, слышишь!

Продолжаю насильно удерживать её, в грубом прикосновении прикасаюсь губами к её волосам и сам чувствую неприятный комок в районе горла. Её боль полосует меня снова и снова. Вся картинка мгновенно предстаёт перед глазами, собираясь в чёткое понимание. И теперь, я уже сам не представляю, что делать. Что ей сказать. Я ведь не знал… Я осудил её заранее, даже не потрудившись разобраться…

Каждое её слово бьёт наотмашь, заставляя морщиться от невидимых ударов раз за разом.

— Ты можешь хоть раз побыть нормальным мужиком и просто оставить меня в покое?! Молча и не прося никаких объяснений и оправданий! Я не могу тебя видеть, слышишь?! Я и так склеила собственную жизнь заново, собрала её из осколков прошлого, в котором ты меня оставил одну, сломленную, разбитую игрушку! И даже, если всё это ошибка, а все мои воспоминания это просто пыль, я не могу уже по-другому, понимаешь?! Ты не представляешь, чего мне стоило вновь встать на ноги и ощутить твёрдую землю под ногами! Ты просто не представляешь каково это, слышать, что мужчина, который был для меня всем, хладнокровно глядя в мои глаза, заявил, что я ему не нужна!

Её тело сотрясают неудержимые рыдания. Каждый её всхлип отдаётся болью внутри меня.

Кожа уже начинает ныть от нескончаемых попыток пробить мою грудную клетку, но я молча стою и терплю. Я просто жду, когда женщина, которая значит для меня так много, хоть чуть-чуть остынет и перегорит. Я даже слова сказать не могу. Да и разговаривать нужно было раньше, а сейчас её обида с годами трансформировалась в притуплённую ненависть ко мне.

Мне кажется, прошла целая вечность, когда Мия перестала брыкаться и позволила крепче прижать её к груди. Когда затихли её громкие всхлипы, а неудержимые рыдания прекратились.

И вот мы уже просто стоим в тишине, она в моих руках, такая маленькая, беззащитная, надломленная. Стоим и просто слушаем сбивчивые дыхания друг друга.

Проходит ещё немного времени, и Мия начинает ненастойчиво упираться мне ладонями в грудь.

А я теперь уверенно гашу её слабые попытки оттолкнуть меня, намереваясь впредь делать то же самое. И тихо озвучиваю то, что клеймом жжёт сердце.

— Ты сказала ему, что беременна. Именно поэтому он тебя отпустил, — констатация факта. Сухая. Безжизненная. Я ведь и подумать не мог…

Я бы в лепёшку расшибся, но вернул бы её, если бы знал о ребёнке. Даже считая, что она предпочла мне другого. Я бы её не отпустил тогда.

Мия, царапая моё нутро своими остренькими ноготками, не отвечает, молча глотая слёзы, которые просто стекают по её лицу вновь. Каждая её слезинка, как хлесткий удар кнутом.

— Если бы ты мне сказала, может быть, у нас всё было бы по-другому сейчас. Мия, ну неужели ты считаешь меня таким закостенелым ублюдком? Неужели думаешь, что я наплевал бы на своего ребёнка?

Я аккуратно, невесомо дотрагиваюсь до её подбородка, мягко приподнимая его, и встречаюсь с заплаканными, опухшими голубыми глазами. И в их глубине я вижу до невозможного противный ответ.

Да. Считает. Она меня именно таким и считает. Законченным ублюдком.

— Я сам рос без отца. Я знаю, что это такое. И я помню, как мне, маленькому мальчику, было тяжело осознавать, что кроме матери я больше никому не нужен в целом мире. Что собственному отцу на меня наплевать. Я это знаю, Мия. И я бы никогда этого не пожелал никому. Тем более, собственному малышу. Мой ребёнок этого не заслужил. Да и ничей не заслужил, Мия!

Она мягко отстраняется. И мне кажется, что она уже успела взять себя в руки. Заглядываю в её глаза и пытаюсь рассмотреть там ответ.

— Я искренне не понимаю. Почему Бергману ты сказала, а мне — нет.

Она тяжело вздыхает. Но всё же тихо отвечает:

— Я думала, ты отказался от нас.

— Да в жизни такого не было!

— И я говорила, Костя. Я ведь начала рассказывать, когда приехала, но ты перебил и сказал, что и так знаешь. И я подумала, что вы уже успели поговорить, а Бергман сам тебе всё рассказал, — не помню сейчас, сколько я уже выпил лишнего к тому моменту, но разговор я запомнил. Каждое своё слово, наполненное бешенством и непримиримостью. Да, я, разумеется, хотел её уколоть побольнее, совершенно не понимая, что этим делаю только хуже, кромсая её уверенность и пошатнувшееся между нами доверие ещё больше. — Я спросила тебя, что ты об этом думаешь. А ты ответил, чтобы я разбиралась сама, если захочу оставить всё, как есть. Ты сказал тогда, что в этом дерьме участвовать не собираешься и что мне рассчитывать не на что. Костя, я виновата перед тобой. Просить прощения уже не имеет смысла, но я в твоих словах действительно услышала совсем не то, что ты имел в виду.

— Мия, я совсем не про то говорил, — возражаю в сердцах, пытаясь донести до неё, что мне тоже больно, не меньше, чем ей. — Я же не знал ничего…

— Я понимаю теперь. Но тогда я думала, что ты от нас отказался. Вот так просто. Я поверила в то, что мы тебе, — она горестно качает головой, — не нужны.

Её слова колотят по живому. Да так, что я ощущаю себя куском мяса под отбивочным молотком.

Почему я тогда пропустил другие варианты мимо, рассмотрев лишь единственный, который приняло моё осознание? Почему я, как слепец, увидел лишь то, что лежит на поверхности? Я ведь всегда думаю в первую очередь головой, трезво и рассудительно. Но рядом с ней разум всегда мне отказывал и отказывает до сих пор.

Почему… Почему и как я допустил? Я ведь видел, как он на неё смотрит, облизывает губы и прищуривает затуманенные глаза. Но я не внял внутреннему предупреждению.

Столько страдания в её глазах. Столько разъедающей душу горести. И даже несмотря на всё это, пять лет назад она поцеловала меня на прощание. Поцеловала так нежно, вкладывая в трепетное прикосновение все свои эмоции, что я в какой-то миг совершенно недопустимо решил поступиться своими незыблемыми принципами. Поцеловала так, как будто она бы задохнулась без этого поцелуя. Так, будто подарила мне свою душу. Поцеловала ласково, видя во мне лишь равнодушного ублюдка.

А я не стал даже пытаться докопаться до истины.

До боли закусываю губу в яростном бессилии. Я отчётливо понимаю, что мой следующий вопрос снова всколыхнёт её только что вернувшееся спокойствие. Но промолчать не могу, а замечание, несмотря на все мои старания, получается в слишком уж обвинительном тоне.30f6fc

— Ты аборт от меня сделала?