Глава 15

— А поставь её? — спросила Светлана тихо-тихо.

— Это тяжёлый рок, — предупредил я её. — Будет шумно.

Это был первый «полнометражный» диск Сьюзи Кватро и он был, безусловно, удачным[10].

— У неё волосы короче, задумчиво произнесла Светлана, когда я переворачивал диск. То, что надо переворачивать диск, это меня раздражало. На плёнке концерты слушать было удобнее.

— А на компьютере, ещё удобнее, — сказал внутренний голос.

Что такое компьютеры я не понимал.

Я смотрел на Светлану и «вспоминал», как она покрасит волосы в русый цвет, сделает из длинных — каре, как у Сьюзи Кватро, чтобы хоть так попытаться удержать меня. А я уже буду влюблён в свою будущую жену, с которой мы проживём до конца своих дней.

— Не кажи гоп, покуда не перескочив, — буркнуло моё второе я. — Тут вона, как оно идёт наперекосяк. Ещё пара твоих нырков головой вперёд в угол стола и никакого будущего вообще. И это… Я тут подумал… Живи, как получается здесь и сейчас.

— Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня?

— Во-во… Человек использует предыдущий опыт, который, как нам известно — сын ошибок трудных. И без вашей любви с Светланой, не будет вам счастья.

— А у неё оно было?

— Она с детства любила мотоциклы. И сейчас любит. И папа ей купит вместо магнитофона, который продадут, мотоцикл. И как ты предотвратишь то, что потом случится? Запретишь ей, станешь читать ей лекции о вреде езды на больших скоростях.

— Так она магнитофон продала, потому что мы расстались, — напомнил я.

— Это было в моём мире и у меня не было такой техники, как у тебя. Просто Женька у нас не был гением радиотехники и умер. Вот и был у меня тот «Иней», пока я не купил у Светланы её «Маяк-203». Та ещё история с тем «Маяком» была… Вспоминать тошно…

Я встал сменить пластинку.

— А у тебя может и не быть той встречи с которой начался ваш со Светланой разлад.

— Спасибо за музыку и чай, — сказала гостья, увидев мою заминку. — Я пойду. Ты, наверное, занят. Жду тебя в гости. Ты когда сможешь прийти?

— Друг сейчас должен прийти. Мы с ним к школе готовимся. Хочу, всё-таки, в школу начать ходить.

— Ничего себе! Ну, ты — молодец! И ты, кстати, хорошо выглядишь. Тогда я тебя не очень разглядела.

Она быстро натянула свои сапоги-чулки и накинула пальтецо и красную вязанную мохеровую шапку.

— Ну, всё, пока! — сказала она, улыбаясь. — Было приятно познакомиться.

— И мне.

Раздался дверной звонок, и мы оба вздрогнули, словно нас вспугнули, застав на чём-то предосудительном.

— Открыто! — крикнул я.

Зашёл Громов. Он какое-то время ошарашено смотрел на Светлану, потом изрёк:

— Какая Фемина! — и, закрыв глаза и привалившись к стене, дурашливо сполз по ней на пол.

Он почему-то с девушками иногда вел себя вызывающе и дурашливо. Комплексовал, наверное?

— Не дури! — сказал я. — Света уже уходит.

— Как я не вовремя! — простонал он снизу.

— Дорогу дай! — сказал я.

— А я перешагну, — сказала Светлана смеясь.

— И обязательно наступи на него, — пробурчал я.

Прихожая была такой тесной, что Громову даже не удалось вытянуть свои длинные ноги и перешагнуть их, согнутых в коленях, было проблематично. Я пнул его ногой и подал руку. Громов взял ладонь, подтянулся и встал. Светлана вышла.

— Пока! — сказала она. — До встречи!

— Пока! — сказал я.

— До свидания, — сказал Громов.

Дверь закрылась. Я вздохнул и нахмурился.

— И что это сейчас между нами произошло? — спросил я «предка».

— А что ты чувствовал? — заинтересованно произнёс он.

— А ты не знаешь? — язвительно спросил я.

— Хочу сравнить ощущения.

— Старый извращенец!

— Отнюдь, — «обиделся» он. — У меня нет чувств, кроме твоих. Да и те, приходят всего лишь как информация, а не как эмоции. Это, как титры в фильме для глухого: «Играет тревожная музыка…».

— Да, ладно, извини. Я пошутил.

— Ерунда. Так и что?

— Словно нас друг к другу потянуло, как магнитом.

— Так и есть, — вздохнул «предок». — Потом ещё током друг-друга бить будете. Но это гораздо позже. Как наэлектризуетесь, ха-ха…

— Да, ну… Не интересно с тобюой. Ты всё раскладываешь, как физик на уроке про электричество.

— Хе-хе… Не переживай. Сколько человеку про электричество на рассказывай, всё равно, когда его током шандарахнет, от испытывает массу эмоций.

— Ты что завис? — спросил Громов. — Я отнёс твои тетради в школу. Они готовы тебя снова включить в учебный процесс. Так Светлана Яковлевна сказала. Но сначала они тебе тестирование устроят. Экспресс-опрос… Это завуч сказала. Умные, блин…

— Пусть устраивают. На что отвечу, на то и отвечу. Остальное — в течение четверти выучу и сдам. А там и контрольная годовая. Она всё покажет. Ну, да. Война всё покажет, как говорит мой папа.

— Слушай, Серёжа, а твой папа же спорт-ротой ТОФ командует?

— Ну⁈ — то ли утвердительно, то ли вопросительно сказал Серёга.

— Мне профессор методу психического восстановления показал. На основе восточной медицины. Она сочетает в себе работу с точками и концентрацию внимания. Рубит сознание похлеще наркоты.

— Ты охренел⁈ — даже испугался Громов. — Если ты так ему скажешь, он сам тебя вырубит. Это слово — табу… Хотя, там многие спортсмены на спецпрепаратах сидят. Какую-нибудь другую формулировку придумай, если хочешь, чтобы он тебя выслушал.

— Да, мне, вообще-то, по хер на его отношение к словам. Я предлагаю дело. Вот он результат.

Я покрутился вокруг своей оси.

— Двухмесячный, между прочим, результат. Я уже сейчас отжимаюсь от пола сто пятьдесят раз. А ты сколько?

Серёжа потупился.

— Я музыкант, мне нельзя мышцы напрягать.

— Лентяй ты по линии спорта. Или фобия у тебя на него? Но не важно. У меня есть заключение, э-э-э, промежуточное, профессора, что это метода уникальная, и, между прочим, секретная. По крайней мере, он её такой хочет сделать, но пока у него это дело зависло. Нужно заключение комитетчиков, а эксперимент ещё не закончен. Вот ирасскажи ему про меня.

— Хе! Он про тебя знает! Про тебя многие знают! И даже меня дяди без погон, но с очень серьёзными лицами, расспрашивали про тебя. В его присутствии, кстати. Так что, для него новостью твоё предложение не явится.

— Вот и хорошо! — проговорил я и потёр ладони. — Давай грызть гранит науки?

— А ты выучил слова?

— Выучил, Серёжа. И текст читал пять раз. Переводил. Готов продемонстрировать.

— Главное — словарный запас, — сказал Серый. — Правила я тебе расскажу. Ну и произношение. Но я и сам в этом не силён. Уж извини. Чем богаты, как говорится… У тебя, кстати, произношение очень приличное. Ты знаешь, у меня слух музыкальный. Ты даже лучше нашей англичанки говоришь. И Битлов поёшь классно. Как ты умудрился за две недели… Ладно, если бы у тебя были аккорды, но ведь ты же их сам написал! Как так-то⁈ Я тебе их нарисовал, а ты их расставил над переписанным тобой текстам. Это как?

— А это тоже концентрация по методике Коновалова, — соврал я. — Только ты не говори никому, а то и её засекретят.

— Как это? — раскрыл глаза Серёга.

— Садишься и концентрируешься на звуке. Я сначала все трезвучия запомнил, а потом начал их подбирать.

Почти так оно и было, но было это много раньше, когда я ещё плохо двигался и мне было скучно. У меня в памяти «лежали» битловские песни и их можно было «прокручивать» сколько угодно раз. Были в памяти и тексты с аккордами. Предок немного играл на гитаре и даже пел для друзей. Правда голос у него был слабый, как он говорил. И пел, в последние годы по листикам с распечатанным текстом и аккордами. Память уже не выдавала нужную информацию. Но она, как оказалось, там была. Эта информация. Вот я её и считывал. Причём, как визуальную, так и аудиальную. Было даже и видео, но с ним было посложнее. Нужно было входить в транс, но в трансе я себя плохо контролировал. Вернее, не контролировал никак.

Сейчас две недели я приучал пальцы к струнам. Они хоть и пластиковые были, но подушечки пальцев страдали не по-детски.

— Я, кстати, сказал вашей англичанке, что ты подготовил для зачёта английскую песню. Сыграй её, а?

— Ну, ты даёшь! Мы уроками занимаемся, или где?

— Уроками! — кивнул головой Громов. — Английским. У тебя исполнение не как у Джона Леннона. Очень мне нравится твой блюзовый вариант.

— Да, ну, какой это блюз? — поморщился я. — Ну и орать же придётся!

— Нет никого! На работе все! — уверенно сообщил Громов.

— Логично! — согласился я и взял гитару.

Этот вариант песни «Имеджин» я слямзил у одного американского «домашнего» исполнителя, выступавшего на каком-то конкурсе. Это видео имелось в памяти «предка». Он и сам пел так эту легендарную песню. Такой она и «лежала» у меня в памяти. Гитару я сегодня уже брал в руки, поэтому сразу начал с перебора[11].

— Как классно! — сказал Громов. — Я бы так никогда не смог.

— Смог бы, если бы не был так к себе критичен. Чтобы петь, надо петь. Как и что бы играть, надо играть. Ты же постоянно играешь на инструменте?

— Постоянно. Но петь не могу. У меня голос слабый и плохо строит.

— Перфекционист из тебя растёт, Серёжа.

— Что это за зверь такой?

— Перфекционист простыми словами — это человек, который ставит перед собой крайне высокие и порой недостижимые стандарты. Если достичь их не удаётся, он может почувствовать разочарование или неудачу. Это качество характеризуется стремлением к идеалу, желанием достичь вершины в любой деятельности, быть безупречным во всём и идеально выполнить любую задачу без малейших ошибок и недочётов.

— Это есть такое, — довольный услышанной формулировкой, сказал Громов.

— Нет в мере совершенства. Ты помнишь, кто это сказал?

— Помню. Это из «Маленького принца». Экзюпери не истина в последней инстанции. Разве сам мир не совершенен?

Я с удивлением посмотрел на Громова.

— Хрена себе у тебя заявки на победу. Ты к такому стремишься результату? Да ты у нас, Громов, богоборец!

— Не люблю, когда меня называют по фамилии, — буркнул Серёга,нахмурившись.

— Извини. Давай заниматься, а?

Мы позанимались. Я добросовестно слушал Серёжкины объяснения по алгебре, геометрии, физики. Потом сразу пересказывал, что понял. Так мы прозанимались до прихода мамы. Серёжка ушёл, а я продолжил заниматься. Сейчас с запоминанием стало намного проще. На слух я запоминал буквально всё, когда во время прослушивания впадал в транс. Тут главным было продолжать контролировать себя, и это, при внешнем аудио-воздействии, удавалось.

Когда я читал из книги, запоминалось намного хуже. В общем-то, так же, как и прежде, до попадания в кому. Поэтому я продолжал записывать, как я читаю темы из учебника. Это давалось.

Когда я читал из книги, запоминалось намного хуже. В общем-то, так же, как и прежде, до попадания в кому. Поэтому я продолжал записывать, как я читаю темы из учебника. Это давало два эффекта, кроме обучающего. Первый — я тренировал дикцию, второй — я контролировал ошибки в дикции при прослушивании. Кстати, мне и до комы легче было запоминать аудио запись. Громов сказал, что я «аудиал». Я не стал его убеждать в обратном. Ведь тогда мне нужно было бы признаться, что текст я научился запоминать фотографически. Даже не запоминать, а просто переносить его в свою память, как картинку. Но это было неудобно. Доставай потом, считывай. Из памяти должно всплывать решение. А как оно всплывёт, если там картинка, а не информация?

Почему так стало получаться? Дело в том, что, как мне объяснил мой «внутренний голос», у меня теперь работало две памяти: его и моя. Всё, что было в его памяти, перекочевало в мой мозг, но и осталось в ментальной оболочке. Новая информация тоже дублировалась, только в обратном порядке. Как сказал «предок»: «Два процессора — лучше, чем один». Тем более, что его память работала всё-таки быстрее. Он называл её оперативной, но я смутно понимал, что это такое.