Глава 5

— Тётя Маша, тетя Маша, мне в одну тарелку шесть блинов и три котлеты, — попросил я и, протянув руку через головы передних в очереди, взял тарелку с блинами и котлетами. Без денег и мимо кассы. Тётя Маша была соседка с нижнего первого этажа и шилась у мамы. Э-э-э… То есть, моя мама шила ей платья и иногда отоваривалась через столовую.

— Вот Шелест, везде у него блат, — услышал я недовольный голос Людки Фроловой.

— Сестрёнке бы блинчиков взял по блату, — ехидно проговорила Ирка, двоюродная сестра, с которой мы, почему-то, как она выросла, перестали ладить.

Она была красивой и за ней уже «ходили» пацаны-старшеклассники. А может это я её «ревновал по-братски», ведь всё детство проводили каникулы вместе у одной бабушки и я для неё был самым-самым крутым пацаном. А тут вдруг она заважничала? Не знаю, не задумывался никогда ни до, ни после. Однако сейчас имеем факт если не вражды, то конфронтации. Ладно.

— Ага… Ты мене много чего будешь по блату доставать, товаровед магазина электротоваров, — проговорил я.

— Чего-о-о… Какой я тебе товаровед? — возмутилась Ирка.

— Ладно, потом разберёмся, — подумал я, одновременно удивляясь тому, как много у меня уже сейчас проблем и тому, как легко я себе наживаю врагов. А Карнеги учил… А ведь они все когда-нибудь станут кем-то.

— Так я вам и взял, видите — три котлеты и шесть блинов. Идите из очереди.

Иркины Глаза округлились.

— Что, не ожидала, да? — подумал я. — Да пусть едят, мне не жалко.

Округлились и глаза Людки Фроловой, хотя и так были круглыми и сильно накрашенными. У нас в школе почему-то учителя макияж у девчонок не смывали и юбки на форме не заставляли «отворачивать». Не знаю почему. Девчонки светили голыми бёдрами, аж до самых ягодиц. То ещё аниме, как я понимал сейчас путём сравнения. Что-то похожее и даже круче — с прозрачными кофточками — началось в восемьдесят восьмом и далее. Во Владивостоке девушки наряжались, как проститутки известной амстердамской улицы и, наверное, даже голее. И я говорю о школьницах-старшеклассницах. Это был полный сюр, когда вечером на центральной площади ты видел дефилирующих полуобнажённых девчонок. Страшное дело!

— Мне котлета и пара блинчиков, и вам.

— Что это ты сегодня такой добрый. Из-за того, что вчера напортачил? — спросила Ирка. — Балдина чуть не убил, потом Ерисова отправил в полёт девчонкам под юбки, Давлячину руку сломал.

Я посмотрел укоризненно на сестру.

— Повторяю в последний раз. Первое — Балдин меня ударил первый, вот синяк, и получил. В горло я попал случайно. Второе — Давлячин тоже ударил меня сам, хотя я и сказал не то, что надо было. Или, вернее, не надо было говорить.

— А что ты такое про них с Танькой знаешь? — спросила, хитро щурясь и улыбаясь, Людка Фролова.

— Да, ничего не знаю. Поговорка есть такая: «Всё будет хорошо и вы поженитесь». Глупая, понимаю, но какая уж есть.

— У-у-у… А я-то уж думала, — скривилась Людка, — что наша Таня, наконец-то, нашла себе жениха.

— Наша Таня громко плачет. Уронила в речку мячик, — проговорила Ирка. — В школу из-за тебя не пришла, между прочим.

— Это её проблема, — отмахнулся я, запивая блин чаем. — А вот за Ерисова,примите извинения. Хоть и не нарочно, но стал виновником вашего позора.

Людка выпучилась на меня.

— Какого позора? Ты про наши жопы в трусах? Да хоть два раза. Что вы жоп в трусах женских летом на пляже не видели? Трусики у меня фирменные. Такие и показать не стыдно. Вот если бы без трусов… А, Шелест? Хочется голую жопу женскую без трусов посмотреть?

Людка явно издевалась. Бесстыдница она была, как и Мокина.

— Что я жоп женских не видел? — спросил вдруг я и Людка опять вылупилась на меня, снова превращаясь в симпатичную лягуху, лупающую накрашенным ресницами.

— Где это ты, Шелест, женских жоп насмотрелся? — спросила она.

Ирка почему-то покраснела. Про себя подумала, что ли? Так, то давно и по детству было, когда мы в одной ванночке летом плескались на жаре. Да и в трусах вроде.

— Одной тебе что ли взрослеть? — спросил я улыбаясь и опуская взгляд на Людкину грудь.

— Ой-ой-ой, какие мы взрослые, — жеманно проговорила она. — Да у тебя и девчонки-то нет, Шелест.

— Вот тут ты, Людока, ошибаешься, — есть у меня девушка. Только она в другой школе учится.

— Любочка твоя Шабанова, что ли? — спросила Людка противным тоном одной из ведущих программы «Давай поженимся». — Да ты с ней и не целовался ни разу, поди-и-и? Это та ещё принцесса-недотрога! Мы с ней в один детсад ходили и жили рядом, пока она не переехала.

— Нет, — покрутил я головой, — не Люба. Из тридцать третьей школы. Света зовут. А больше я вам, проклятые буржуинки, ничего не скажу. Ха-ха-ха!

Я так заливисто рассмеялся, что на меня оглянулись и укоризненно посмотрели обедавшие в уголочке учителя.

— Иди ты! — снова распахнула глаза Людка. — Шелест, ты что, в родной школе девчонку не нашёл? Это прямо не по-товарищески! Ха-ха! Не по-комсомольски! Ха-ха!

— Да-а-а, Мишка. Точно ты странный какой-то, — процедила сквозь зубы Ирка. — Где ты мог с ней познакомиться?

— Не важно.

— И что вы, уже целуетесь? — шёпотом спросила Людка. — Или это самое, а?

— А вот это, Людочка, секрет и огромная тайна, — улыбнулся я.

— Так-так-та-а-а-к, Шелест. Запишем, запишем… Что тебе наши девочки не нравятся.

— А это он, по принципу, что нет пророка в своём отечестве. Тут-то его все знают, а там можно и лапшу на уши навесить.

— Вот тут, ты, Ира, абсолютно права. Видите вы меня каждый день и привыкли, а потому не цените.

Людка снова захлопала ресницами. Специально она это делала, что-ли?

— Как и вы, балбесы, малолетние, — вдруг скривилась она.

— Что правда, то — правда, — согласился я, кивая головой, вставая и расшаркиваясь, махая перед собой невидимой шляпой с обязательным пером. — Приятного аппетита, мон амур.

— Ну, Шелест, ты, точно Ирка говорит, странный какой-то.

— Наверное — это любовь, — покивала головой Ирка. — Родители знают?

— Мои нет, а твои?

— Про кого? — снова покраснела Ирка.

Я просто улыбнулся.

— Всё! Адью, коллеги!

— Сам ты… Ха-ха-ха, — заржала Людка. — Вот придурок! За обед спасибо!

— Ага, — кивнула головой Ирка, с блинов во рту.

— Да, пожалуйста.

Я свою еду проглотил в три присеста. Что там той школьной столовской котлеты и тех двух блинов. Мне на один зуб. Я и по двадцать блинов за обед съедал на спор. Мама и бабушка к блинам приучили. Я и сам их жарю.

— Жарю-жарю-вжарю, — пропел я, сбегая по столовской лестнице. — Да-а-а, рановато ещё, ха-ха!

* * *

Отсидев ещё два урока без, как говорится, потерь, я убежал домой. К директору меня не вызывали, а сам я напрашиваться на встречу не хотел. Дома я закинул куртку в стиральную вертикальную машину, налив в неё воды и включил на стирку. Это была машинка «Приморье». Серая и алюминиевая, без автоматического отжима. До автоматов промышленности СССР ещё пыхтеть и пыхтеть. А за кордоном они уже годов с тридцатых. Да-а-а… Вот тебе и загнивающий капитализм.

Мне вдруг стало тоскливо. Я вдруг узнал, что где-то есть — или были — микроволновки и мобильные телефоны, интернет и трёхкамерные холодильники с кондиционерами. Ну и стиральные машинки в которую кинешь вещи и вытащишь стиранные и отжатые. Была в СССР такая машинка «Вятка-автомат»[3], но, говорят, ломалась часто. Почему? А кто его знает?

Почитав «литературу» и сделав задание по «русскому», я отжал руками куртку, тренируя пальцы и вывесил её на балкон. Морозило. И на верёвках болталось задубевшее мамино нижнее бельё и юбка с кофтой, постиранные ею вчера. Я их снял и занёс домой. Обычно бельё копилось неделю, а в субботу была «большая стирка». Но мама часто стирала свою одежду само на руках и очень аккуратно, не занашивая. Как, в прочем, и отец. От них и я приобрёл такую привычку.

Прочитав по одному разу географию и астрономию, я снова сел за алгебру. Она у нас была ежедневным уроком. Завтра были труды, а потому «основных» предметов было всего четыре. Начались «тригонометрические функции» и это уже было серьёзно. Надо было выучить целых шесть параграфов. Синусы-косинусы, тангенсы-катангенсы. Из «новых» знаний про это я не почерпнул ничегошеньки и стал вникать в новую тему самостоятельно.

Проболтали мы со Шведом в туалете, до конца урока. Как его одного там оставишь и заявишься в класс? Людмила Давыдовна даже сама выходила и смотрела, как меня Швед отмачивает в умывальнике. Посмотрела-посмотрела и отправила в медпункт, но мы туда не пошли. Нормально себя я чувствовал. А на сердечко надо бы обратить внимание. Да-а-а…

Однако прошлая память кое-что помнила и зашевелилась-таки, получив информацию из учебника. Вспомнились и графики тригонометрических функций, и что такое радианные меры.

— И ведь спросит же обязательно, — подумал я про Людмилу Давыдовну и улыбнувшись, продолжил вникать в основы тригонометрии.

— Всё остальное — побоку, — подумал я и вздохнул. — Как я мог это перестать учить? А ведь перестал и из-за Светланы, да. Любовь-морковь вскружила голову. Она и сейчас из головы не шла, всплывая передо мной словно голограмма, так, что я вынужден был прилагать усилия, чтобы сконцентрироваться на предмете математическом, а не виртуальном. О! Слово какое⁈ Виртуальный! Не ещё такого слова! А у меня есть. Мля-я-я… Тангенс и котангенс числового аргумента это — тригонометрические функции, которые определяются как отношения определённых величин, связанных с числовым аргументом.

Тангенс числа t — это отношение ординаты к абсциссе точки единичной окружности, соответствующей числу t. В другой равносильной формулировке тангенс числа t — это отношение синуса этого числа к косинусу.

Котангенс числа t — это отношение абсциссы к ординате точки единичной окружности, соответствующей числу t. Другая формулировка: котангенс числа t — это отношение косинуса числа t к синусу числа t.

Область значений тангенса и котангенса — вся числовая прямая, то есть эти функции могут принимать любые значения.

— О, как! Любые значения!

Сегодня тренировки не было и я позволил себе, помучив ум тригонометрией, вернуться к первым параграфам учебника алгебры и тоже слегка «поплыл». Как оказалось я и начальные темы знал плохо.

— Беда-беда, — подумал я.

Алгебра и начала анализа мне не давались. Функции, функции, функции… И что делать? Хм. Но ведь экзамен в восьмом классе я же сдал на четвёрку. А тут что не так? Возрастное? Гулянки? Кстати, про гулянки… Может сегодня выйти побеситься? Или на коньках? В коробке лёд залит. Вон, пацаны шайбой об борт стучат и клюшками об лёд. Драка клюшками за кусок резины… Мда… На коньках я выйду, но после того, как задолблю эти синусы-косинусы и сделаю все, мать их, задания. Да-а-а… На коньки встать хотелось. Хотя стоял в субботу. Даже играли с верхней Сахалинской. Всё-всё-всё! Не отвлекаемся. Та-а-а-к… Свет, Света, Света, как там, два билета… Не шла мне в голову алгебра, хоть ты тресни.

Я вспомнил, как наговаривал на магнитофон английские тексты и учил их. Э-э-э… Пока ещё так не пробовал, но нужно попробовать. Всё в голове путалось.

Настроил свой четырёхдорожечный «Иней 302» на запись. Микрофон лежал рядом, тут же стоял радиоприёмник «ВЭФ — 202». Я иногда ночью писал с него музыку, но не через микрофон, конечно, а через линейный выход. Вот куда ещё бесценное время уходило. На музыку. То к Валерке соседу бегу с магнитофоном что-то навое переписывать, то радио полночи насилую, бегая с волны на волну.

Валерка где-то фирменные записи брал. И не только записи, но и фирменные диски. Красивые они, американские и английские пластинки. Конверт у них такой жесткий с буртом, как тонкая коробка. Дорогие, зараза… У нас тоже стерео проигрыватель появился. Но у Валерки «Вега» — 101, а у нас «Аккорд — 201».

— Так, мля, ну ка читать алгебру!

Набубнив на микрофон шесть новых параграфов, я попробовал своё произведение послушать и уснул. Проснулся только после второго звонка в дверь. Бобина с плёнкой на магнитофоне крутилась, шурша хвостиком магнитофонной ленты.

— О! Чего такой заспанный? — спросила мама. — Вроде рано ещё. Котлетами пахнет, не уж-то пожарил?

— Пожарил и съел парочку. В школе Ирке половину обеда отдал. Выклянчила. Очередь большая была.

— Ну и хорошо. Как там Галина?

— Не говорили мы с ней о тёте Гале. Там Людка Фролова ещё на хвост присела, вторую половину моего обеда съела.

— Так, хе-хе, сколько половин у твоего обеда было?

— Три, мамуля, — улыбнулся я, помогая ей раздеться. Она у меня та ещё юмористка. — Я оставил парочку на тарелочке. А в кастрюльке рис. Можешь перекусить. А я пока остальные пожарю.

— О-о-о! О! С чего такое рвение? В школу вызывают? Натворил что?

Мама разволновалась. Она стояла в проходе между прихожей и кухней и вскинув тонкие брови, тревожно смотрела на меня.

— Нормально всё, — сказал я с некоторым сомнением в голосе, потому что неожиданно понял, что директриса, не дождавшись меня у себя, может, точно может, вызвать родителей.

— Надо завтра к ней зайти, — подумал я. — Что она мне может предъявить? По Давлячину? Да, ничего! А так, вполне себе является криминалом то, что я не являюсь на её личное приглашение. Она ведь сама мне сказала зайти после уроков. А Светлана Яковлевна серьёзная женщина. И директором проработает долго. Да-а-а… Вот, что дают послезнания…

— Что-то твоё «нормально всё» прозвучало как-то неуверенно.

— Нет, мамуля. Это я ещё не проснулся.

— Ну-ну. А то, лучше сразу скажи. Иначе отец…

— А что, отец? — подумал я. — Всё! Его «ременное» время закончилось ещё пару лет назад. Хотя он и пытался доминировать силовым методом, аки Тарас Бульба, но как и Бульба наткнулся на мужской отпор. Хорошо, что вовремя понял это. Да, уж. Всему своё время. Теперь только личным примером и нравоучительными лекциями о здоровом образе жизни. Мой отец почти не пил, совсем не курил и был образцовым семьянином. Опять «был»… Есть! И мне есть с кого брать пример! И я его возьму обязательно! И мама у меня прекрасная: умная и очень умная. Во всех отношениях: и по учёбе, и по жизни.

— Проснуться надо и немного очухаться. Весь день сидел за алгеброй. Нихрена в этой тригонометрии не понимаю. Зачем эти «единичные» лучи? Зачем их нужно поворачивать, складывать? Радианы… Чтоб их.

— Какая это «тригонометрия»? Тангенсы-котангенсы — тригонометрия.

— И они тоже! — махнул я рукой и достал из холодильника «Океан» размороженные котлеты.

— Извини, сынок, но с этим я тебе помочь не смогу, — донеслось из ванной комнаты. — Ты стирался, что ли?

— Куртку.

— А пол, что не вытер? Лужи на полу. Влезла ногами. Ну ладно, всё равно стирать.

* * *

Пока мама приводила себя в порядок после работы, большая чугунная, ещё бабушкина, сковорода раскалилась и масло зашкворчало. Я придавил котлеты, сделав их плоскими, и выложил на «огонь». Оглянувшись, увидел, что мама перестала жевать и смотрит на меня внимательно.

— Совсем ты у меня уже взрослый стал, — сказала мама. — Скоро невесту приведёшь…

— Не скоро, мам, — покрутил головой я и улыбнулся.

— Разве тебе не понравилась девочка? — приподняла она свою тонкую бровь

— О, — подумал я, — начинается «пробивка».

— Понравилась. Как такая девчонка может не понравиться? Но ты уж сразу и на невесту такую согласна? Ха-ха!

— Вот, ты жук! — улыбнулась она. — Поймал мать «за фук».

Мы раньше часто играли с родителями в шашки. Это оттуда термин.

— Никого я не ловил. Просто уточнил, на сколько можно сближаться?

— Сближаться⁈ — удивилась мама ещё больше. — Ты уже с ней намерен сближаться?

— Э-э-э… С кем-то уже пора. Хе-хе…

Брови мамы взлетели совсем высоко.

— Не морщи лоб. Морщины будут, — сказал я и дотронувшись её лба кончиками пальцев, наклонился и туда же поцеловал.

— Ну, ты…

Она хлопнула меня правой рукой по заду.

— Хорошо, что в ней нет вилки, — сказал я.

— Шутишь, — сказала и хохотнула мама и покивала головой. — Совсем взрослый.

Она вздохнула.

— Значит, уже и поговорить можно по-взрослому?

— Можно, мамуль, но не нужно. До взрослых отношения с девушками мне ещё далеко. Не бойся. Про пестики с тычинками я в курсе. И анатомию по биологии проходили.

— Не нужно, ну и ладно, — сказала мама и принялась дожёвывать котлету.

* * *

Папа с порога спросил про английский. Он когда-то был радистом и английский, в рамках профессии, когда-то знал, но всегда поминал не добрым словом свою плохую память. Теперь следил за моими «успехами» по «больной» для него теме.

— Получил на уроке четвёрку. Обещала поставить пять на следующем, если не «накосячу».

— Накосячу? Это как? — спросила мама.

Мама «собирала» словечки из молодёжного сленга. Она преподавала в «Дальрыбвтузе» и «коммуницируя» со студентами, позволяла себе «отступления» от строгого формата «преподаватель-студент».

— Об косяк, это, как фэйсом об тэйбл, только больнее, — пошутил папа. — О! Котлетками пахнет. Когда успела?

— Сегодня у нас сын жарит котлеты и даже сварил макароны.

— Молодец, сын. Так и надо кормильцев встречать, — проговорил отец, показал мне большой палец и скрылся в туалете.

— Всё! Пойду доучивать, да на каток схожу.

— Темно уже, — нахмурилась мама.

— Да где ж темно? — сказал я, показывая в окно.

Там, на освещённой двумя фонарями хоккейной коробке, ещё кто-то колошматил шайбу от борт, тренируя бросок. Через приоткрытую форточку явственно доносились «дукающие» звуки ударов твёрдой резины о деревянные доски бортика.

— Только ты не «дукай». Отдыхают уже люди.

— Я по воротам покидаю. Там сетка.

Мне нравился хоккей, но играл я в него плохо. Наверное потому, что плохо стоял на коньках. Вроде, и задом ездил, и передом, и крутился хорошо, а как до игры, так не получается и всё. Потом я понял что надо было ездить на полусогнутых, но когда это?

— Стоп, — подумал я, ещё когда занимался математикой, — а ведь сейчас я знаю, что надо делать.

И решил попробовать не откладывая, так сказать, в долгий ящик.