Глава 10 Отъезд

К Тарасу мы пошли сразу после обеда. Увидев нас, он радостно кивнул — видимо, ждал — и, отодвинув наушники, полез в ящик за бумагами.

— А что теперь со старым договором, Тарас? — суетливо спросил Толик.

— Исполнен. Триста напечатали, все триста проданы и оплачены, в накладных это есть. Больше по нему ничего не будет.

Новый он составил без споров о пунктах, просто воспроизведя все так же, как было в предыдущей версии. Только пять тысяч экземпляров, которых ему хотелось, пришлось сократить до тысячи: пятьсот под заявки магазинов, пятьсот на повторный спрос и новые точки. Цену оставили прежнюю, семь рублей. В самом конце я, спохватившись, вычеркнул из проекта строку про технологический резерв до десяти процентов, потому что с ней можно было напечатать тысячу сто и нас не спрашивать, а брак пусть списывают по акту. Заодно попросил внести отдельную строку про телевидение: понедельничный сюжет был разовым мероприятием, нарезать из него рекламу и крутить дальше студия права не получает.

— Так и запишем, — сказал Тарас. — Слушай, ты часом не в юристы едешь, маэстро?

— В инженеры. А это я так, для порядка.

Прочее осталось по-старому, но все равно я прочитал договор построчно: нолик ведь можно дописать не только к тиражу. Подписали три экземпляра на том же пульте, другого стола в студии так и не появилось, и один я забрал с собой.

На улице Толик пошел рядом, сунув папку под мышку, и молчал дольше обычного.

— Дядь Толь, теперь все на тебе. Я в Москве буду далеко, и быстро до меня не докричишься.

— Докричишься, не докричишься, я и без твоего крика справлюсь. Не маленький уже.

— Знаю, что справишься. Давай только так договоримся: магазины, накладные, отчеты — решай сам и меня не спрашивай. А вот новый тираж, реклама, концерты или условия поменять — тут лучше дождись моего письменного согласия. Не то чтобы я тебе не верил, дядь Толь. Просто подпись там моя, а меня рядом нет.

— Это справедливо, — сказал Толик. — Отчет за тысячу привезу Тарасу к середине сентября, тебе копию вышлю. Заявок у меня уже на пятьсот экземпляров, я их в тетрадку записываю.

Удивительно, но рассуждал он вполне здраво. У меня даже закралась крамольная мысль, что дядя Толик наконец-то начал понемногу взрослеть. А может, я просто выдавал желаемое за действительное.

— И еще, дядь Толь. Мою часть, как Тарас ее насчитает, домой отнесешь, матери. Мне в Москве на первое время хватит, а тут она нужнее.

— Отнесу. С Оли расписку брать?

— С мамы моей расписку? С твоей родной сестры, дядь Толь?

— Ну, тут да, сглупил, — улыбнулся он. — Но это ты виноват! Совсем застращал меня, племяш.

Домой я пришел довольный.

Но расставание было недолгим, и к ужину Толик явился снова, осторожно, обеими руками сняв с плеча старую сумку. Таська сидела за столом с «Голубятней на желтой поляне» из новосибирской стопки и на него даже не посмотрела.

— Тась, я тебе плеер обещал, помнишь? — спросил Толик. — Еще в июне, когда мы с этими дисками только начинали.

— Помню. Даже два обещал, и по себестоимости.

— Вот. — Поставив перед ней коробку, он сверху положил диск в прозрачном футляре, с морем и названием на обложке. — Плеер. Под мини-диски. По себестоимости обещал, отдаю так, с первых денег. Второй, извини, не потяну, я тогда сгоряча ляпнул.

На этих словах, признаюсь, у меня отпала челюсть. Кажется, первый успех и в самом деле не ударил Толику в голову, а удивительным образом пробудил в нем зачатки здравомыслия и ответственности. И ведь как красиво получилось! Зуб даю, Таська напоминала ему просто так, чтобы жизнь медом не казалась, а в действительности никаких плееров от него не ждала, равно как и исполнения тех тысяч обещаний, которые он бездумно дал ей до этого.

А Толик не только купил — да еще из личных денег, — но еще и, что на мой взгляд даже более ценно, честно сказал, что ляпнул не подумав, и покаялся. Вот это действительно чудеса на виражах. Кстати, надо бы узнать, есть ли в этом мире «Чип и Дейл». Уж больно задорная там интро-песня: «Слишком часто беда стучится в двери…» Я бы спел.

А пока я думал о грызунах, Таська открыла коробку. Внутри лежал маленький серебристый плеер с откидной крышкой и наушники в отдельном пакетике. Она вставила диск, надела их и нажала кнопку. Мы все смотрели на нее не отрываясь. Причем мать, кажется, была поражена так же, как и я, если не сильнее. Послушав, Таська сняла один наушник и одобрительно сказала:

— В первой песне Ромка поет. Спасибо, дядь Толь. Я правда не верила, что ты подаришь плеер.

— Я и сам до последнего не верил, — признался он и, расплывшись в улыбке, сел за стол.

Вероятно, он впервые чувствовал себя в этой семье не болтуном, а человеком, на которого смотрели с уважением.

После ужина Толик спохватился, что до Севы с рынка с конвертом так за день и не дошел, и убежал. Когда за ним закрылась дверь, я попросил мать на минутку присесть. Это далось ей непросто: сперва она унесла посуду, потом проверила пирожки в духовке и потянулась за моей кофтой. Села только тогда, когда Таська молча принесла из своей комнаты коробочку и положила передо мной на стол.

— Мам. Это тебе.

Мать ее открыла и долго ничего не говорила. Потом сказала то, чего я и ждал:

— Ромка, зачем?.. У меня же твоя новосибирская шкатулка стоит… Куда мне золото, я на работе в халате.

— Шкатулка была гостинцем из поездки, мам. А это мы с Таськой вместе тебе выбирали отдельно и специально.

— Медальончик открывается, — вставила Таська. — Видишь? Туда два снимка влезают.

— Пленку с лимана Таська на днях проявит, — сказал я. — Выберете вдвоем, мам, два кадра покрупнее, где лица видно. Мой и Таськин, отца ты и так каждый день видишь.

Мать осторожно взяла цепочку двумя пальцами и спросила:

— Ром, а сколько он…

— Бери, Оль, — сказал отец. — Сын подарил, значит, бери. И про цену не спрашивай, у подарков цены не бывает. От сына — значит, бесценный.

Вот молодец! Очень вовремя батя вписался. Я согласно кивнул, будто сам это сказал.

Повертев медальон, мать вздохнула, отдала мне и повернулась спиной, чтобы я застегнул. Застежка была крохотная, возился я с ней долго, а мать терпеливо ждала, придерживая волосы. Потом обернулась, тронула кулон пальцами и вдруг обняла меня так, что стало трудно дышать.

— Спасибо, Ромка. Спасибо тебе, сынок.

Она сказала это в плечо, и голос у нее сел. Таська на всякий случай отвернулась к окну. Мать отпустила меня, вытерла глаза ладонью, еще раз посмотрела на медальон, засмеялась и вытерла глаза.

— Все, все. Кофту теплую положил? Покажи куда.

Собирали меня всей семьей, и каждый принес свое. Чемодан с раскрытой пастью лежал на моей кровати и послушно глотал все, что ему предлагали. Так в него легли обновки, ботинки в газете, теплая кофта, полотенце и туалетные мелочи. Принесенный из прихожей сверток отец положил сверху, в угол.

— Это тебе в общежитие, Ром: собрал отвертку с пассатижами, изоленту и иголку с крепкой ниткой — розетку прикрутить да штаны зашить.

— Пап, в общежитии вообще-то есть свой комендант, зачем мне это все?

— Комендант тебе розетку чинить не побежит, — сказал отец. — А отвертка под рукой будет. Положи и не спорь.

Приподняв чемодан за ручку и подержав его на весу, отец поставил обратно.

— Кило восемнадцать-девятнадцать навскидку. Значит, в двадцать твоих уложились. А притащит мать банку — уже лишнего будет. Оль, слышишь?

— Слышу, — отозвалась мать из кухни. — Не банку, а пирожки и яблоки. На первый день, пока он там столовую не найдет. И это в сумку, а не в чемодан.

В сумку, кроме материнской еды, легла папка: паспорт, аттестат с приложением, медицинская справка, шесть фотографий, письмо из университета и голубой бланк билета. Я проверил все по письму: ничего не забыто. Туда же ушли деньги: часть в кошелек, часть во внутренний карман куртки, остальное в самый низ сумки, под еду. От идеи зашить неприкосновенный запас денег в трусы я отказался, да и Таськин хохот отрезвил мать. В чемодан я не положил ни рубля, потому что он поедет отдельно от меня. Отец видел, как я это делаю, и ничего не сказал, только кивнул.

Чуть позже зашел к Таське, когда она сидела с плеером и делала вид, что читает.

— Тась, есть еще одно дело. — Я положил перед ней мыльницу и два черных цилиндрика: один с отснятой на лимане пленкой, другой с новой. — Забирай, теперь твое. Пленку только проверь и камеру заправь.

— Камеру проверяют, а пленку заправляют. Чему тебя только в школе учили?

— Вот и проверяй, и заправляй. Когда лиманскую проявишь, общий снимок, где мы вчетвером у «Волги», мне пришли, я его в общаге над столом повешу.

— А ты сам чем тогда снимать будешь? — спросила Таська.

— А я в Москве первое время буду ходить и глазами хлопать. Мне бы разобраться, где там что, а не пленку переводить. Приеду на каникулы, тогда и поснимаю, у тебя же фотик и возьму.

Новую пленку Таська без единой подсказки заправила сама, а отснятую убрала в стол.

— Тогда я тебя сама завтра сниму. В аэропорту.

— Тась, только не со спины, когда я уже на посадку пойду.

— Это уж как встанешь, — сказала она и положила мыльницу рядом с плеером.

К ночи комната стала другой. У стены, где стояла гитара, остался пустой угол, дверца шкафа была распахнута, покрывало лежало сложенным на стуле, а на подоконнике не было ничего, кроме телефона. Мать еще ходила по квартире, открывая и закрывая шкафы, отец проверил будильник и документы на «Волгу», а Таська в своей комнате шуршала страницами так редко, будто и не читала.

Я лег и долго лежал с открытыми глазами. Система молчала. Внеочередное задание за отказ Трубецким она так и не выдала, и ждать его каждый вечер я уже перестал. Заснуть от неожиданного волнения никак не получалось. Ну и черт с ним, в самолете досплю.

* * *

Встал я затемно, когда за окном не было ни серого, ни синего, только фонарь во дворе. Одевался не крадучись, а как обычно, и дверь в комнату открыл так, чтобы слышали. Телефон с подоконника убрал во внутренний карман, к деньгам. Когда вышел, на кухне уже горел свет, и за столом сидела одетая Таська перед полной кружкой остывшего чая.

— Ты чего не спишь в такую рань, Тась?

— Не спится, — пожала плечами она. — Легла, полежала… а потом уже и сон пропал. Ты когда обратно на каникулы, в декабре или в январе?

— Не знаю, Тась. Как сессия сложится, видно будет.

— Долго это. Почти полгода… — проговорила она и отвернулась к окну.

В аэропорт ехали все вчетвером. Отец за рулем, мать рядом, мы с Таськой сзади. Чемодан отец убрал в багажник, гитару в чехле мы поставили между собой, сумку я держал на коленях. Фары напоследок высветили наш двор, порт с кранами, темный универмаг, площадь, вокзал, где я позавчера провожал Киру. Потом за окнами пролетел город и началась степь.

Разговор в машине не пошел. Отец следил за дорогой, мать иногда оборачивалась и смотрела на нас, а Таська сначала говорила без остановки: про то, что в самолете дают леденцы, что из иллюминатора видно облака сверху, а не снизу, и что она тоже полетит, когда поступит, и не в Москву, а куда-нибудь подальше — в Алма-Ату или Хабаровск.

А потом замолчала на полуслове, привалилась к гитаре и уснула. Мать обернулась, посмотрела на нее и ничего не сказала. Медальон был на месте, я видел его в зазоре между сиденьями всякий раз, когда она оглядывалась.

Аэропорт Приазовска оказался длинным одноэтажным зданием с башенкой. На поле стояли два самолета, и моим, наверное, был тот, что поменьше. Поставив «Волгу» на стоянке подальше от автобусов, отец сам взялся за чемодан. Мать несла сумку, Таська гитару, я шел налегке и чувствовал себя из-за этого глупо. Провожающих у входа было мало, все свои, никаких оркестров и журналистов, как могло случиться после сюжета по телеку.

Перед стойкой мать отдала мне сумку, я достал из нее папку и дальше нес все сам.

Сотрудница регистрации, проверив билет и паспорт, вернула их мне и кивнула на весы:

— Ставьте чемодан сюда.

Отец поставил.

— Восемнадцать с половиной, укладываетесь, — обронила она, и за моей спиной отец коротко хмыкнул.

Гитару она попросила открыть, осмотрела шестиструнку с якорем на нижнем ободе и прикрепила к ручке номерную бирку.

— В салон можно. У входа передадите бортпроводнице, она уберет гитару в передний шкаф. Бирку сохраните до получения.

До посадки оставалось полчаса, и мы сели на пластиковые стулья вчетвером, в ряд. Разговор пошел рваный и бытовой.

— В Москве в конце августа дожди, Ром, — сказала мать. — Ты кофту сразу достань, не жди, пока продует.

— Достану, мам, я же не дурак мерзнуть.

— И белье общежитское перестирай, как приедешь. А лучше новое купи. Неизвестно же, кто на нем до тебя спал.

— Оно казенное, мам, его там наверняка стирают перед каждым заездом.

— Мало ли как они там стирают, — отрезала мать. — Ты перестирай, и весь разговор.

Таська сидела с краю, молчала и болтала ногой.

Важного никто не говорил.

Потом мать взяла меня за руку.

— Звони по вечерам, Ром, после смены я всегда дома. Все остальное как хочешь, а раз в неделю звони.

Свободной рукой она тронула медальон, проверяя, на месте ли он.

Таська достала из кармана куртки заклеенный конверт с надписью«Ромке. Открыть в самолете. Не раньше» и сунула мне в папку, к паспорту.

— В самолете откроешь, — велела она, — когда взлетишь. И в иллюминатор посмотри, ты обещал.

— Посмотрю и расскажу, Тась. Во всех подробностях.

Из динамика объявили:

— Объявляется посадка на рейс номер триста восемьдесят два Приазовск — Москва. Вылетающих просим пройти к выходу номер шесть.

Мать встала первой и обняла меня. На этот раз коротко не вышло. Она держала меня за плечи, что-то говорила, отпускала и снова притягивала к себе, уже не пряча слез. Таська стояла рядом и смотрела в пол. Когда мать наконец меня выпустила, сестра ткнулась мне в грудь и обхватила руками так, что я едва устоял.

— Ты только приезжай, — сказала она. — И когда позвонишь, меня тоже к телефону зови. Понял?

— Понял, Тась.

Плакала она молча. Оторвалась сама, раньше, чем я успел ее отпустить, и сразу отвернулась вытирать лицо. Отец речей не говорил и в этот раз. Спросил, все ли документы при мне, второй раз за утро, потом протянул руку и пожал мою так, что в пальцах хрустнуло. Передумал, обнял крепко и хлопнул по спине.

— Не пропадай там, сынок. Делай свое дело, а остальное мы сами.

— Я позвоню, как долечу, пап. И на каникулы приеду.

— Знаю, — сказал отец. — Иди уже, а то без тебя улетят.

Я взял сумку и гитару.

— Ром, стой! — Таська вскинула мыльницу, которую, оказывается, все это время держала в кармане куртки, и щелкнула.

— Теперь вали.

Перед самым поворотом коридора я обернулся. Они стояли втроем, там, где я их оставил: мать с медальоном и мокрым лицом, отец рядом, заплаканная Таська впереди. Я поднял руку. Отец кивнул, мать несмело подняла дрожащую ладонь, а сестренка замахала обеими руками. Я шагнул за поворот, и они пропали.

В папке, рядом с паспортом, лежал Таськин конверт, который было велено открыть в самолете, не раньше. Ладно, потерплю, раз обещал.

Уважаемые читатели, в связи с многочисленными возмущенными отзывами о том, что вуз и общежитие описаны неверно, я сажусь за переработку последних глав.