Глава 12 Дом один

— Аттестат с приложением, медицинскую справку и фотографии, пожалуйста.

Я послушно выложил на стол свою папку с документами. Служащая привычным жестом выдернула карандаш из седых волос, сверила номер аттестата с какой-то строчкой в моем деле и поставила галочку, потом развернула медицинскую справку и прочитала ее до печати, а фотографии пересчитала, разложив веером.

— Шесть, все верно, — сказала она и убрала их в конверт. — Гончаров, вы зачислены по результатам Всесоюзного подтверждения без вступительных испытаний на инженерное отделение механико-математического факультета, программа «Механика и управление машинными системами». Стипендия государева. Все верно, Гончаров?

— Да, все правильно.

Программу эту я вписал в московский бланк еще дома. Инженерных направлений там было на выбор с десяток, и первое, что попалось на глаза, я вычеркнул без раздумий: подъемно-транспортные машины. Краны я в прошлой жизни знал изнутри, в НИИ мы их и доводили: гоняли на стенде до отказа, смотрели, что треснет первым и почему гудит редуктор. Учить это заново пять лет значило бы прожить ту же жизнь второй раз, только с зачеткой.

Совсем уж уходить от железа тоже не хотелось, без него я себя не представлял. Зато точно знал, куда это железо пойдет дальше, потому что видел своими глазами: через двадцать лет в любой машине будет больше датчиков, электроники и программ, чем шестеренок, и тот, кто не мыслит на перспективу уже сейчас, останется чинить старое. Здесь до этого еще не дошли, и глупо было бы с моей стороны не подготовиться заранее, встав в нужную колею.

Машинные системы и управление ими были как раз про это: не машина сама по себе, а электрика, датчики, программы и человек за пультом. А заодно впереди просматривалась возможность окунуться в то, чего мне в прошлой жизни не хватило: узел я починить умел, а объяснить тем, кто будет платить за работу, зачем это делать, так и не научился. Что касается профиля, то его я мог выбрать чуть позже, а первый курс у всех общий, так что ошибиться пока было негде.

Почему не химия с моими профессорскими знаниями? Именно поэтому. Зачем учить уже известное? В универ я пошел не ради блестящих оценок, а чтобы чему-то научиться.

— Ну понятно, — хмыкнула служащая. — Я себе заранее пометку сделала, потому что личные дела подтвердившихся раньше остальных пришли к нам из Новосибирска. Так что не пугайтесь, никто вас тут специально не караулил, у меня таких дел на курсе несколько. — Она впервые коротко и по-деловому улыбнулась. — Теперь по порядку. В памятке это все есть по пунктам, так что запоминать не обязательно, но дослушайте.

Очередь и в самом деле была ого-го, к тому же я буквально спиной чувствовал устремленные на меня взгляды, и не сказать, что мне это особо нравилось.

Служащая, не теряя времени, принялась выкладывать передо мной документы, по каждому выдавая короткую справку.

— Временный пропуск в главное здание — действует до получения студенческого билета, предъявлять на входе вместе с паспортом. Направление в сектор Б, к коменданту, ей же отдадите ордер. Первый курс вашей программы живет в главном здании, вместе с мехматом, поэтому сектор Б. Ордер: двенадцатый этаж, блок тысяча двести тридцать четыре, левая комната. Комнату сами вы выбрать не можете, меняться без одобрения коменданта запрещено. Памятка на завтра, двадцать девятое: с девяти утра поликлиника университета, это отдельное здание, дорога в памятке; врач сверит вашу справку и поставит допуск к занятиям. Потом студенческий билет в учебной части, потом читательская карточка. В субботу в десять организационное собрание вашей учебной группы, аудиторию вам скажут в учебной части. Расписание и все прочее получите на собрании. Вопросы?

— Один. Сектор Б — это куда идти?

— По указателям: направо, через переход до второй проходной. Там дежурная, она направит к комендантше. — И подвинула ко мне паспорт и стопку. — Все. Следующий!

Я убрал бумаги в папку в том порядке, в каком она их выдала, поднял чемодан и, придерживая гитару за спиной, двинулся по коридору обратно, к макету лунной базы и указателю «Сектор Б». По правде говоря, ее объяснений оказалось не так чтобы достаточно, и поначалу без опытной собаки-поводыря заблудиться тут было раз плюнуть.

— Это тот, с подтверждения? Который при государе стоял? — донеслось мне в спину.

— Он самый. По телику казалось, он повыше, — ответили ему, и кто-то хихикнул.

Выше так выше. Мне за эти недели уже до черта надоело быть великим и ужасным Гарри Поттером, тьфу, то есть рекордсменом и стипендиатом, и очень хотелось влиться в толпу, сделавшись обычным студентом. Молекулой в бескрайнем университетском море, ничем не лучше, но и не хуже других.

У макета лунной базы я поставил чемодан, прислонил к нему гитару и достал трубку, чтобы проверить, ловит ли тут вообще. Связь, как ни странно, мгновенно появилась, черточки загорелись все до одной. Я набрал домашний.

Поначалу мне долго не отвечали, я успел подумать, что они еще не доехали из Приазовска, и тут трубку сняли, и стало слышно, как на заднем фоне журчит вода.

— Ромка! Господи, ну наконец-то! Я тут посуду мою и на телефон смотрю, уже в Приазовск в справочную звонить собиралась, а отец говорит: не смей, он же не маленький. Долетел? Все нормально?

— Долетел, мам, все нормально, стою в университете с бумагами, комнату уже дали. Сейчас заселяться, а вечером позвоню как следует и все расскажу по порядку. Отцу и Таське передай, что я на месте.

— Передам. Кофту достань, слышишь? И поешь!

— Достану кофту и прямо в ней и поем, мам, не волнуйся. Вечером все расскажу.

Топать пришлось долго: переходы, лестницы, и через каждый второй поворот указатель, чтобы такие, как я, не заблудились с чемоданом. Оказалось, без собаки-поводыря тоже можно справиться — правда, с третьей попытки. К стыду своему я дважды умудрился спутать повороты, но, чуток поплутав, все же вернулся на заданный курс.

Во второй проходной, уже внутри сектора Б, дежурная переписала меня из пропуска в толстый журнал и показала на дверь напротив лифтов.

— Комендантша там. С ордером и паспортом. Вещи здесь пока можете поставить, не унесут, я пригляжу.

Я с облегчением избавился от чемодана и гитары, пристроив их рядышком с чужими баулами, которые, очевидно, оставили студенты, пришедшие до меня.

Кабинет комендантши оказался узкой комнатой с двумя столами, на одном из которых лежали рассортированные по номерам связки ключей. За другим сидела высокая сухощавая женщина в очках на темном шнурке. Перед ней стоял смуглый парень моих лет, только повыше, в импортной на вид куртке. Он обернулся на скрип двери и кивнул мне.

— Атажукин Кантемир Асланович, ордер в блок тысяча двести тридцать четыре, левая комната, — прочитала комендантша, водя по бумаге маркером. — Так. Электроприборы с открытой спиралью, оружие, животные, посторонние жильцы есть?

— Есть, — сказал парень. Говорил он правильно, без спешки, будто вслух проверял каждое слово. — Кинжал. Фамильный, мне его дед подарил. Он в кофре, могу показать.

Комендантша не удивилась и голоса не повысила. Развернув к парню лежавший под стеклом отпечатанный лист, поставила карандаш на строчку:

— Пункт седьмой. Хранение холодного и огнестрельного оружия в общежитии не допускается, независимо от происхождения и ценности предмета. Сдаете мне под расписку в сейф. Выдам тому, кого вы укажете, с паспортом и доверенностью от семьи. Как ваши заберут, расписку погашу. Это все, что я могу предложить, Атажукин.

Я ждал, что он сейчас начнет спорить: дед, род, честь. Но парень оказался покладистым и здравомыслящим.

— Понял, — сказал он. — Сдам сейчас. Заберет мой земляк, аспирант, он в Москве живет, доверенность отец ему вышлет. Кинжал я нашел в кофре уже перед посадкой в самолет: отец положил, не сказав мне. Не выбрасывать же его было в аэропорту, вот и довез. Дед бы нас обоих за это выпорол.

Он присел к стоявшему у двери кофру, щелкнул замками и достал сверток в темной ткани, не разворачивая. Комендантша нудеть не стала, даже посмеялась над упоминанием деда и убрала запрещенку в железный шкаф за спиной. После чего заполнила расписку, дала Кантемиру подписать и протянула ключи и талон.

— Ключ от комнаты, ключ от блока, ключ от вашего ящика в секретере. Талон на белье обменяете у дежурной на этаже. Ведомость одна на комнату, заполните вдвоем с соседом, ему и выдам. Следующий.

Соседом, судя по всему, предстояло стать мне. Женщина взяла мой ордер, прочитала целиком, сверила с паспортом и посмотрела на меня поверх очков.

— Гончаров Роман Петрович. Тот же блок, левая комната. Меня зовут Рябцева Антонина Павловна, комендант сектора Б. Электроприборы, оружие, животные?

— Отвертка с пассатижами. Отец в дорогу собрал. Это не оружие?

— Это инструмент, — успокоила она и выложила мои три ключа и два листа. — Инвентарная ведомость, один экземпляр на комнату. Талон на белье такой же. Теперь оба слушайте, потому что каждый год кто-нибудь этого не слышит. Ведомость вслепую не подписывать. Придете в комнату — проверите замок, лампу, стекло, розетки, мебель по списку. Что сломано, поцарапано или треснуто, пишете в графу «Примечания», и я это заверю. Если сейчас подпишете не глядя, в июне с вас спросят за царапину, которая была там до вас. Ясно?

— Ясно, — сказали мы вразнобой, и Кантемир добавил: — Все проверим, Антонина Павловна.

Тетка посмотрела на нас взглядом, в котором откровенно читалось «видала я таких проверяльщиков, пока дойдете — все забудете, а мне потом расхлебывать», но ничего не сказала и сделала вид, что поверила.

— Столовая сектора в цоколе, до восьми вечера. Второе одеяло, если замерзнете, у дежурной. Розетки в комнате только под лампы и зарядку. Кипятильники, плитки и самодельные нагреватели запрещены, пункт девятый: первый раз акт и разговор со мной, второй раз выселение. Чайник кипятите на кухне, там плиты. Если что-то сломается, сами не чините, скажите дежурной, заявку передадут в хозяйственную часть. — Она уже тянулась к следующему ордеру. — Идите, лифты сейчас свободнее, чем будут через час.

В коридоре мы оказались вдвоем, сразу потянувшись к вещам. Причем у Атажукина с собой был кофр такого размера, что в нем запросто могли поместиться мой чемодан вместе с гитарой, а если хорошенько утрамбовать, то и Таська со щуплым дядей Толиком.

— Кантемир, — сказал парень и протянул руку. — Можно просто Кан. Соседи, значит.

«Кан. Шао Кан», — мысленно улыбнулся я, но озвучивать не стал.

— Роман, — представился я и пожал его жесткую ладонь. — Раз уж нам в одну комнату, давай сразу на ты, Кан.

— Давай, Ром, — кивнул он. — Если не рассоримся, нам пять лет одним воздухом дышать. К диплому или побратаемся, или станем смертельными врагами.

— Лучше первое.

— Ага, — ухмыльнулся он. — Но даже кровные братья, если живут в одной комнате, могут друг друга та-а-ак задолбать, что туши свет!

Посмеиваясь и перешучиваясь, мы подошли к лифтам. Правда, далеко не первыми, там уже столпилась очередь с чемоданами, коробками и одним фикусом в кадке. Пока мы ждали, я успел прикинуть, что в Таськином вопросе про лифты одним числом не отделаешься: их тут было много, но заняты оказались все.

Кантемир, окинув взглядом толпу, поставил кофр на пол и не сел на него, как другие, а замер рядом, не касаясь стены.

— Смотри, — сказала за нашими спинами девчонка своей соседке, не особо понижая голоса, — на двенадцатом теперь будут жить лауреат и князь, причем в одной комнате. Комендантша, конечно, отожгла. Веселая тетка.

— Какой еще князь? Ты чего выдумываешь? — буркнула ей в ответ девчонка с сиплым, как при простуде, голосом и шмыгнула носом — наверное, так же как я, не послушалась мать, твердящую про кофту.

— Да этот, кавказский, с кофром. Фамилию в проходной называли, я сама слышала. Жуков, что ли, только не Жуков.

Я не обернулся, а Кантемир и бровью не повел. Только когда двери лифта открылись и мы втащили внутрь его кофр и мой чемодан, я спросил:

— Ты правда князь или девчонки выдумали?

— Правда, — хмуро ответил он, уставившись на светящиеся цифры над дверью. — Здесь это ничего не значит, Ром. Пропуск у меня спросили, как у всех, и кинжал забрали, как забрали бы у любого. Я за этим сюда и ехал. Чтобы как все.

Ну вот, приехали. Теперь про нашу комнату будут трындеть все кому не лень, и простуженные, и здоровые. Слился, называется, с толпой — нарочно не придумаешь.

— Ну и комнату нам собрали, — не сдержался я, — весь этаж обсуждать будет.

— Я так и понял, когда комендантша твою фамилию прочитала, — ответил он и все-таки посмотрел на меня без тени улыбки. И непонятно было, доволен он новым соседством или раздражен.

Лифт, пока мы болтали, остановился на двенадцатом. Двери разошлись прямо в коридор, где у стены поставили длинный стол, и за ним женщина в халате выдавала по талонам постельное белье.

Жизнь на этаже кипела вовсю, народ приезжал и осваивался, пытаясь по-быстрому устроить нехитрый быт: двое пацанов стояли перед столом с талонами, парни и девушки сновали туда-сюда по коридору, перетаскивая какие-то баулы, стопки белья и полотенца, из открытой двери где-то вдалеке бубнило радио и кто-то бренчал посудой, а из-за поворота доносились громкие девичьи голоса, создающие какофонию, какая бывает только на привозе и птичьем рынке.

Через пару минут, когда парни отошли, слегка взмыленная женщина забрала наши талоны, выдала по стопке белья и записала обе фамилии в журнал.

— Тридцать четвертый блок по левой стороне, мальчики, — сказала она. — Душ в блоке свой. Кухня за поворотом, общая, полки подписаны, чужое не трогаем. Сушилка для белья там же, на кухне.

Пока шел к комнате, я вспомнил, что мать велела все белье перестирать, а лучше купить новое. Сегодня, решил я, застелю что дали, а перестирывать буду постепенно.

Кантемир открыл дверь блока, за которой был тесный тамбур, две двери по бокам и еще две в торце: туалет и душевая с раковиной на четверых. За правой дверью кто-то ходил и передвигал стулья. Наша была левая.

— Давай ты, — кивнул мне Кантемир.

Я отпер дверь и вошел.

Комната была три на четыре, не больше. Две узкие кровати вдоль стен, на каждой скатанный матрас, подушка и одеяло, между кроватями проход шага в полтора. Два письменных стола, один у окна, другой у стены, к каждому по стулу, секретер с откидной доской и двумя ящиками на отдельных замках, встроенный шкаф, полка над каждой кроватью, лампа под абажуром.

Никаким привычным мне «евроремонтом» тут и не пахло, но все было свежее и чистое: стены недавно белили, паркет натерли. Из окна открывался вид на крышу соседнего корпуса и небо, а по стеклу ползли капли. Дождь, о котором предупреждала мать, все-таки начался.

— Тесновато, — сказал я. — Зато высоко, и окно на весь простенок.

— Я и потеснее жил, нормально, — ответил Кантемир, поставив кофр в проход, так что до окна теперь было не пройти. — Так. Давай сразу решим, где что стоит, пока не разложились.

Решали мы по-хозяйственному, без споров.

— Кофр никуда не влезет, даже под кровать, — сказал Кантемир, примерившись к нему и так и этак. — Разберу и сдам пустым в камеру хранения, вещей там немного.

— Мой чемодан под кровать уйдет — не проблема. Шкаф тогда пополам: тебе правая половина, мне левая?

— Согласен. Теперь столы. — Кантемир посмотрел на стол у окна так, будто уже разложил на нем свои книги.

— Стол к кровати. Кто у окна спит, тот у окна и сидит, чтобы через всю комнату не ходить.

— Хорошо, — согласился он, щелкнув замками кофра.

— А кровати? — спросил я. — У окна светлее, у двери к выходу ближе, зато кто ночью зайдет, разбудит.

— Выбирай ты, — уступил он. — Мне не принципиально.

— Не-не. Давай рандомом… — брякнул я и тут же поправился: — Монетой, в смысле, чтоб потом без обид.

Князь чиниться не стал, молча достал из кармана рублевую монету, посмотрел на нее и подбросил, не спрашивая, кто орел. Поймал и, не глядя, накрыл ладонью.

— Орел — окно мое, решка — твое. Согласен?

— Идет.

Кантемир убрал руку. Сверху был орел.

— Ладно, — пожал я плечами. — Мне у двери даже удобнее: утром выходить спокойнее.

Так у меня в Москве появилась кровать — узкая и у самой двери. Я сел на нее, проверяя, и сетка подо мной спружинила. Только тут я сообразил, что вместе с окном соседу ушел и стол у окна, а мне достался тот, что у стены. Вот же я дурак, сам монету предложил. Ладно, зато не побеспокою его, если поздно вернусь. А я вернусь и не раз, надеюсь, все-таки в монахи не записывался, а молодое, здоровое тело требует. Эх, блин, может, и права была Ленка Пападаки, только зря время потеряли.

Ладно, мне бы сначала с чувствами к Кире разобраться, мои они или от Ромки в наследство достались, а девушки потом.

Потом мы с Кантемиром проверяли все по ведомости. Замок в двери держался, ключ ходил туго, но работал. Розетки у обоих столов сидели крепко, лампа горела, стекло было целое. Единственное, что нашлось, — старая царапина поперек моей столешницы, глубокая, будто кто-то тащил по ней утюг. Я вписал ее в «Примечания», и Кантемир расписался следом.

Защелка на чемодане за дорогу разболталась, и я, достав отцовский сверток, подтянул в ней винт, а отвертку с пассатижами и изолентой убрал в свой ящик секретера.

Документы и деньги я переложил туда же, в секретер. Папка и все крупные купюры, что лежали во внутреннем кармане, на дне сумки и в кошельке, кроме мелочи на день, перекочевали в ящик под замком, а ключ от него я убрал во внутренний карман, к трубке.

Гитару в чехле поставил в щель между шкафом и стеной. Встала как влитая. Сестрино письмо я из папки вынул, прежде чем убрать ее под замок, и положил на полку над кроватью, а над моим столом пока оставалось место для карточки с лимана. Хотелось верить, что Таська из вредности не выберет тот кадр, где у меня один глаз закрыт, а второй косит.

Кантемир к этому времени вытащил из кофра половину вещей, разбирая их на кровати. Отойдя к двери, я закрыл ее, потому что из тамбура тянуло сквозняком, повернулся к своей кровати… и увидел серое системное окно.

Внеочередное обязательное задание…