Глава 4 Особый порядок

Утром система дождалась, пока я умоюсь, и развернула окно прямо над кухонным столом.

Обязательное задание № 10.

Наименование: сбор.

Условие: до 23:59 назначить место и время и обеспечить добровольное прибытие не менее десяти человек в пределах пятнадцати минут от назначенного времени. Оплата участия, обман и ссылка на административный ресурс запрещены.

Награда за выполнение: отсутствует.

При невыполнении: задание переходит в долг, выдача наград и доступ к каталогу блокируются до погашения.

Я отложил вилку с нанизанной сосиской и задумался. До сих пор система гоняла меня одного, загружая отжиманиями, приседаниями и прочими скороговорками. Теперь ей понадобилась массовка, десяток человек, причем добровольно, без оплаты и без обмана. Знать бы еще, куда я их соберу. На лавочку у подъезда? На собрание жильцов по вопросу мусоропровода?

«Уточнение: цель сбора имеет значение?»

Способ выполнения определяется исполнителем. Оценивается результат.

Ну, спасибо, система. Сама любезность.

Окно свернулось в таймер, а я вернулся к яичнице и стал прикидывать, кто в середине августа может собраться в одном месте толпой, кроме чаек на помойке.

Додумать мне не дали. В коридоре зазвонил телефон, мать взяла трубку, и по тому, как быстро замолчала, я понял, что звонят не тетя Зоя и не баба Шура.

— Ромка, тебя, — сказала она, прикрыв трубку ладонью. — Из школы.

Оказалось, звонила завуч. Услышав меня, она строго велела:

— Гончаров? К одиннадцати часам подойдите в школу.

— А по какому вопросу, не подскажете?

— Придете и узнаете. Не опаздывайте.

В трубке щелкнуло, и я остался стоять с гудками в руке.

Немного ошалев от вежливости, я все же хмыкнул. Ну да, завучи и завхозы везде одинаковые, хоть в третьей школе Светлогорска, хоть в Хогвартсе, должность обязывает, и плевать, рекордсмен ты, которому государь жал руку, или Гарри Поттер.

Интересно, что школе от меня нужно? С Семеном Аркадьевичем мы только недавно виделись на перроне. Неделю назад я бы решил, что нашлась несданная книжка из библиотеки. Вот только после разговора с Трубецким я был готов к чему угодно.

— Чего им надо? — спросила мать, забирая у меня трубку.

— Не сказали. Велели прийти к одиннадцати.

— Может, аттестат назад заберут, — предположила Таська, не отрываясь от книжки. — Скажут, ошибочка вышла, верните документ, Гончаров.

— Да сколько можно! — всплеснула руками мать. — Вечно ты каркаешь, Тася! Вот доиграешься, чирей на языке выскочит.

Таська ничтоже сумняшеся показала ей язык — совершенно розовый и даже блестящий.

Мать только рукой махнула и переключилась на меня:

— Ром, а если это эти… Трубецкие?

Несмотря на собственные подозрения, в ответ на слова матери я сделал морду кирпичом и беспечно отмахнулся:

— Мам, ну какие «эти» в школе? Семен Аркадьевич мне пока ничего плохого не сделал. Схожу и узнаю.

Легко сказать.

До школы я шел знакомой тропой — двором, мимо гаражей, потом вдоль сквера — и всю дорогу перебирал варианты. Допустим, есть какой-то резон в словах Таськи. Но нет, вряд ли, результат отозвать нельзя, он подтвержден и пропечатан. Аттестат дома на полке, и наша с директором расписка лежит там же, вложенная в его корочку. Но что тогда? Повестка? Так не сезон и не возраст. Что там еще может быть, я даже вообразить не мог, зато к школьному крыльцу подходил с готовым списком неприятностей на любой вкус и потому не сразу поверил своим глазам.

У крыльца стоял весь наш одиннадцатый «Б» в почти полном составе: Пашка с Витьком на перилах, Гурьева с Черненко в обнимку, Кравец, Григорян, Савченко с какой-то тетрадкой, Лера у самой двери. Даже Черкасов топтался поодаль, сунув руки в карманы. Ирка Мавриди со списком командовала на ступеньках.

— О, рекордсмен пешком ходит! — заорал Пашка, спрыгивая с перил. — А мы думали, тебя теперь на «Волге» возят!

— Ага, с шофером! — заржал Витек.

— «Волга» отцу нужнее, рыжий. — Я пожал протянутые руки, получил от Витька по плечу и от Кравца по второму. — Вы-то чего здесь? Вам тоже сказали, что «придете и узнаете»?

— Нас Ирка обзвонила, — объяснил Витек. — Сказала всем быть, а то пожалеем. Вот, пришли, стоим, пока не жалеем.

— Гончаров пришел — значит, все, — объявила Мавриди, поставив в списке последнюю галочку. — Заходим!

В вестибюле у стены, где раньше висели пыльные стенды про пожарную безопасность, теперь стояла новая Доска почета: под стеклом и с золотыми буквами поверху. С крайней фотографии на меня смотрела собственная физиономия. Это был снимок с площади, запечатлевший меня в тот момент, когда я стоял со сберкнижкой и не знал, куда девать руки.

А у доски нас уже ждали Семен Аркадьевич в костюме и при галстуке, завуч с синим футляром в руках и незнакомый мужичок с фотоаппаратом на шее. Наши притихли безо всякой команды.

— Ну что, голуби мои, — сказал директор, оглядев толпу бывших уже учеников. — Не ждали, что я вас еще раз соберу? Я, признаться, тоже. Ирина, спасибо, что народ обзвонила: дело у нас короткое, торжественное и требующее свидетелей. А вручение будет проходить прямо здесь, у доски, чтобы «Вестник» снял все как положено. Гончаров, выходи.

Я послушно сделал пару шагов вперед, дисциплинированно замерев под собственным портретом, как секретарь обкома на партсобрании. Ну, или как-то так, потому что в своем мире я секретарей обкома успел увидеть только в кино.

Семен Аркадьевич раскрыл папку, вынул лист с гербом и стал торжественно, будто с трибуны, читать голосом Левитана:

— «За высшее достижение на Едином испытании! Подтвержденное проверкой в установленном порядке! Наградить выпускника школы номер три! Города Светлогорска-на-Азове! Гончарова Романа Петровича! Золотой медалью! — дальше он читал уже менее торжественно: — Награждение произвести в особом порядке, по совместному представлению педагогического совета школы и попечителя учебного округа».

Опустив лист, он добавил уже своим голосом:

— Вот так, Роман. Оба наших ходатайства сработали: премию тебе город на площади вручил, а медаль, как видишь, дошла своим ходом. Родителей твоих, уж прости, не звали: приказ пришел только вчера, а тянуть с вручением медали не положено. Семейное торжество сам организуешь, ни одного пацана не знаю, который бы с этим не справился.

Про второе ходатайство — насчет медали — я, конечно, помнил, сам же, набравшись наглости, в июне тот пункт в нашу бумагу вписывал. Но ответа не было уже второй месяц, и я решил, что для него где-то наверху нашли шкаф поглубже. Виданое ли дело, троечнику медаль выдавать. Но поди ж ты, расщедрились-таки.

Тем временем завуч открыла футляр, а там на синем бархате лежала медаль с золотым гербом. Даже на вид она была тяжелой. Семен Аркадьевич взял ее двумя пальцами, подержал на ладони и вручил мне вместе с футляром и приказом, а фотограф защелкал, приседая и заходя то слева, то справа. Захлопали ребята от души, на весь вестибюль.

— Ромыч, дай поближе глянуть! — крикнул из строя Пашка.

— Отсюда гляди, — фыркнул Витек. — Это тебе не компас, государственная вещь!

— Только уговор, Гончаров, — сказал Семен Аркадьевич, не отпуская мою руку. — Аттестат твой с тройками никто не переписывал и переписывать не станет. Медаль тебе выдали отдельным приказом. Чуешь момент?

— Чую, Семен Аркадьевич. Тройки мои, заработанные, так что пусть живут.

Потом завуч отперла ключиком стеклянную створку, и меня попросили расписаться на паспарту под снимком для истории. Я расписался, стараясь не думать о том, сколько первоклашек будут срисовывать эту закорючку, а приказ сложил и убрал во внутренний карман.

— В понедельник выйдет номер, — пообещал фотограф, зачехляя аппарат. — Первая полоса, если голова не отберет.

Семен Аркадьевич проводил его до дверей, вернулся и тихо сказал, усмехнувшись в усы:

— Наша с тобой бумага, выходит, отработала до последней строчки. Приказ храни там же, где расписку: в аттестате им обоим самое место. Все, Гончаров, не задерживаю.

Наши тем временем толпились у доски и расходиться не спешили. Я посмотрел на ребят: на Пашку, который уже показывал Лере что-то руками, Ирку, которая сосредоточенно подсчитывала нас по головам, удостоверяясь, что никто не сбежал раньше времени, Витька, с обалделым и немного загадочным видом любующегося новым стендом, — и понял, что не хочу, чтобы это кончалось прямо сейчас. Когда мы еще вот так соберемся? Скоро разъедемся кто куда, и хорошо, если на будущее лето досчитаемся половины.

А заодно — таймер в углу глаза напомнил о себе — можно и с системой рассчитаться.

— Народ! — криком перекрыл я гвалт. — Слушайте сюда. Сегодня в семь вечера — Коса, у спасательной будки. Рядом уютный летник есть, вот там и посидим.

Про то, что я угощаю, говорить не стал, иначе система не засчитает.

— Да к черту этот летник, — скривился Пашка. — На фиг деньги тратить? Давайте, как всегда, на пляже.

— Точно! — загомонили остальные.

— Ну ладно, тогда на Косе, — кивнул я. — В общем, посидим напоследок, пока все в городе. Кто как?

— Я за! — первым, как всегда, отозвался Пашка.

— И я! — воскликнула Лера и тут же спросила: — А гитару возьмешь, Ром?

— Возьму. Ирка, а ты тетрадку свою бери, будешь адреса переписывать. Игорь, Тимур — вы тоже приходите.

Черкасов, скромный до полной замкнутости, дернул плечом и ничего не ответил, и его единственный друг Тимур коротко кивнул за двоих…

До дома я добрался с чувством, что день, начавшийся с загадочного звонка завуча, пока складывается подозрительно хорошо. Настроение поднялось еще выше, когда я уже на лестнице ощутил запах маминых пирожков… «Маминых»… Сложно объяснить, но я уже начал думать о женщине, которая младше меня в той жизни лет на восемь, как о матери. Видимо, такое прошито на уровне подкорки и телесной памяти, и никакому вселенному разуму это не изменить.

Мать выглянула из кухни и увидела футляр у меня в руках.

— Это чего у тебя, Ром?

— Это, мам, золотая медаль, — сказал я, открыл футляр и положил ее на стол, поближе к свету. — За Испытание. Приказ пришел, сегодня в школе вручили.

Мать недоверчиво посмотрела на медаль, очень осторожно взяла ее в руки… и так и села.

— Господи, Ромка… — сказала она. — А чего же ты молчал? Мы бы с отцом… Ромка, да чего же ты молчал-то⁈

— Я сам не знал, пока до школы не дошел, мам. Вообще, думал, ругать будут.

— Дай-ка! — потребовала Таська и вытянула медаль. Взвесила в ладони, приложила к груди и посмотрелась в стекло серванта. — Тяжеленная. А носить ты ее будешь, Ром?

— Буду. По большим праздникам.

— На пенсии будешь носить, перед внуками выпендриваться, — хмыкнула Таська, погладила медаль пальцем и закрыла крышку. — А пока пусть в футляре лежит, сохраннее будет.

За обедом я рассказал все по порядку: и про фотографа, и про то, что родителей не звали, потому что приказ пришел только вчера, и про то, что вечером собираю класс на Косе. Мать тут же загорелась, велела взять пирожков «а то что это — арбузы одни» и до самого вечера собирала мне сумку. Отпустила с наказом: в воду в темноте не лезть и вернуться до десяти. Ну, или хотя бы до полуночи.

* * *

К семи на Косу сошлись почти все, кто был утром в школе, и даже Савченко, сбежавший от репетитора. Солнце уже садилось за порт, песок отдавал дневное тепло.

На расстеленном у спасательной будки покрывале выстроились бутылки ситро, сетка с кружками и сумка с мамиными пирожками, Кравец с Пашкой в четыре руки нарезали арбузы, а Витек, не удержавшись, все-таки приволок бидон пива, потому что «ну а как иначе?».

Черкасов пришел последним, когда все уже расселись, взял ломоть арбуза и устроился поодаль на перевернутом ящике. Никто его не трогал.

Обязательное задание № 10 выполнено. Осталось: 4.

Окошко мигнуло и свернулось, а я выдохнул. Осталось четыре из четырнадцати. Надеюсь, под конец система не станет жестить.

Дальше вечер шел так, как должен был еще на Пашкином дне рождения: без ненужных пари, чужих гостей и городовых. Солнце скрылось за морем, потянуло прохладой, и Кравец развел костер из плавника — не для тепла, а чтобы было на что смотреть.

— А помните, как Ясенева минус потеряла у доски, а ты его нашел? — спросил он, обгрызав арбузную корку. — Я-то на сборах был, мне потом раз десять пересказали, как тогда Клавдия Петровна чуть журнал не выронила, а Кира потом неделю ходила задумчивая.

— Не неделю, а один вечер, — невозмутимо поправила Кира.

— А как рыжий на субботнике ботинок в цементе утопил? — вспомнила Гурьева. — До дома потом на одной ноге скакал!

— Зато нога чистая осталась, — не смутился Пашка. — Хоть одна.

Дальше ребята вспоминали школьную жизнь, перебивая друг друга, и чем дальше, тем длиннее выходил список: дежурства, двойки, чей-то сбежавший на географии хомяк, экзамены Испытания, которые в мае казались концом света. Два месяца прошло всего, а ощущение было такое, будто школа осталась в далеком ностальгическом прошлом.

Мавриди, разложив на коленке тетрадь, переписывала адреса: Пашка — мореходка, Григорян — областной, химия, Кравец — физкультурный, Черненко — медицинское, Савченко — педагогический. Гурьева божилась, что пойдет работать на радио, и никто даже не засмеялся, потому что ну а куда же еще ей идти с таким голосом.

— Теперь ты, Гончаров… — занесла ручку Ирка Мавриди и спросила: — Новосибирск?

— Не-а, Москва.

— Как Москва? — ахнула Гурьева. — А лунный институт? По телевизору же показывали, как вас там по полигону водили, луноходы всякие показывали! В газетах писали, что ты спишь и видишь, как там работаешь!

— Луноходы никуда не убегут, Наташ. А учиться поеду в Москву.

— Москва так Москва, — подытожила Мавриди, дописывая строчку. — Адрес общежития пришлешь мне, я всем раздам.

— И мне, — сказал Пашка. — А в московское общежитие гостей пускают? Ну, если, допустим, курсант мореходки на каникулах приедет?

— Выясню, Паш. И сообщу первым же письмом. Но думаю, проблем с этим не будет. В крайнем случае спущу тебе пожарный шланг.

— А ты, Вить? — спросил вдруг Савченко. — Ты-то куда?

— А я в крановое, при порте, — лениво ответил Витек, разлегшись на песке поудобнее. — Осенью набор, батя уже все узнал. Отучусь, получу разряд — и на кран, а там посмотрим. Зато при своих делах и дома, а не в общежитии вашем на казенных харчах.

Сидевшая рядом с Черненко Кира ела арбуз и в разговор про Москву не встревала. Только раз, когда Гурьева завела по третьему кругу про лунный институт, спокойно сказала:

— Наташ, отстань от Ромки. Он умеет считать. Раз выбрал Москву — значит, оно того стоит.

И Гурьева, как ни странно, замолчала.

Потом я достал гитару, и мы начали петь — сначала по заявкам, потом что вспомнилось, потом просто так. Ни у кого из наших ребят голоса не было, кроме Гурьевой да Кравца с его буксирным басом, и запевала каждый раз она.

Между песнями Наташа вдруг вспомнила:

— Ромка, а ты новый альбом «Кино» слышал? На радио вторую неделю крутят!

— «Кино»? — Я перебрал в голове все, что помнил, и на всякий случай уточнил: — Это которые ленинградцы? Цой у них поет?

— Кто? — Гурьева наморщила лоб.

— Цой. Виктор.

— А-а, артист который! — обрадовалась она. — Скажешь тоже. Виктор Цой не поет, Цой в кино снимается про всякие восточные единоборства, комедии еще разные. Мы с мамой весной ходили, он там повара-кунг-фуиста играл. Растолстел, кстати, ужас просто.

— Темнота ты, Ром, — снисходительно добавил Стас Зайченко. — У «Кино» солист совсем другой, Рикошет, он же Саша Аксенов, его вся страна знает. Хотя постой… А ведь и правда, в начале, когда Леша Рыбин только создал «Кино», Цоя пробовали на солиста, но не сошлись. Офигеть, Гончаров, откуда такие познания?

— В «Ровеснике» вычитал, видимо, — выдал версию Витек.

Вот тебе и раз. Я сидел с гитарой на колене и улыбался, наверное, глупее некуда. Значит, группа есть, а знакомых мне песен у нее нет, и поет там кто-то совсем другой. А Цой жив. Снимается в комедиях, играет поваров, растолстел за эти годы. В моем мире на стенах писали, что он жив, и ведь не соврали. Просто миром ошиблись.

— Чего лыбишься? — подозрительно спросил Витек. — Знакомый, что ли?

— Да так… — Я прошелся по струнам. — Вспомнил одну песню. Старая, ленинградская, от одного человека слышал, что ее как раз Виктор Цой написал. Вы ее, скорее всего, не знаете.

— Это мы-то? — оскорбилась Гурьева. — Да я весь эфир наизусть знаю!

— Поспорим? — Я поймал знакомый бой, перебрал несколько простых аккордов и запел про вечернюю прогулку с восьмиклассницей, которую к десяти ждут дома: — Пустынной улицей вдвоем с тобой куда-то мы идем, и я курю, а ты конфеты ешь…

Дослушали молча, до последнего аккорда. Лера сидела, подперев щеку ладонью, и даже Черкасов на своем ящике повернул голову.

— Не слышала такую, — призналась Гурьева, когда я прижал струны. — Сыграй еще раз, а? Теперь подпевать буду.

— Погоди со словами… — сощурился Пашка. — Ромыч, а восьмиклассницу твою, часом, не Таськой зовут? Смотри, узнает, что ты про нее песни поешь, — покажет тебе провожания.

— Дурак ты, Паша, — сказала Лера. — Это же он про всех нас, девчонок, спел! Ну вспомните сами, как мы в восьмом… — Она покраснела и уставилась на свой арбузный ломоть.

Расходились в темноте, когда от пиршества остались одни корки, а Мавриди пересчитала адреса в тетради и объявила, что комплект полный и следующим летом она соберет всех на этом же месте.

— И только попробуйте не приехать! — пригрозила она.

По дороге через дюны Пашка с Витьком спорили, кто первым получит письмо от меня из Москвы, Кира шла впереди с девчонками, и я слышал, как она смеется. Хороший был вечер.

Дома в коридоре горел свет. Мать вышла навстречу с конвертом в руках, и по ее лицу я понял: что-то пришло.

— Тебе телеграмма, Ром. Казенная, из Новосибирска. Я расписалась, а вскрывать не стала. Чего им надо-то от тебя?

Я надорвал конверт. Телеграмма была отбита ровными строчками, и я прочитал ее вслух, от печати до печати:

«НОВОСИБИРСК. ГОНЧАРОВУ РОМАНУ ПЕТРОВИЧУ. ПЕРСОНАЛЬНЫЕ УСЛОВИЯ ПРЕДЛОЖЕНИЯ ОТ 6 АВГУСТА АННУЛИРОВАНЫ РЕШЕНИЕМ ПОПЕЧИТЕЛЬСКОГО СОВЕТА ЦЕЛЕВОГО НАБОРА ОТ 15 АВГУСТА В СВЯЗИ С ПЕРЕРАСПРЕДЕЛЕНИЕМ ЦЕЛЕВЫХ СРЕДСТВ. ПРАВО НА ЗАЧИСЛЕНИЕ НА ОСНОВАНИИ ПОДТВЕРЖДЕННОГО РЕЗУЛЬТАТА СОХРАНЯЕТСЯ. ПОЛИТЕХНИЧЕСКИЙ ИНСТИТУТ, КАНЦЕЛЯРИЯ ПОПЕЧИТЕЛЬСКОГО СОВЕТА» .

— Это чего значит? — ахнула мать, так и стоявшая рядом и читавшая через плечо. — Ром, тебя что, отчислили? До сентября?

— Никто меня не отчислял, мам. Я же туда и не собирался, в Москву бланк отправил. — Я перечитал телеграмму, уже про себя. — Это Новосибирск забрал назад свои предложения: повышенную стипендию, часы в лаборатории, две поездки домой в год. Само место осталось, только оно мне без надобности.

— Подумаешь! — Таська в ночной рубашке уже висела на дверном косяке. — Жадины какие-то: сначала наобещали, потом забрали. Так вообще нельзя делать.

— Можно, Тась. Если очень попросят. Иди спать.

Я унес телеграмму к себе и сел на подоконник. За окном было темно и тихо, только у гаражей перекликались чьи-то голоса. Я разгладил бланк на колене и попробовал рассуждать спокойно, по порядку.

Формально совет в своем праве: в книжке предложений под льготами стояла строчка мелкими буквами «целевые условия могут быть изменены или отозваны до принятия предложения». Я ее тогда прочитал и не придал значения, потому что кто же отзывает то, чем сам заманивает. А оказывается, отзывают. Стоит только попросить нужным людям.

Шестого августа институт и политех наперебой сулили мне лабораторию и стипендию вдвое против обычной. В ночь с десятого на одиннадцатое я отказал Трубецким. Четырнадцатого отправил бланк в Москву — об этом знали почтамт, моя семья, Кира да Нина Ланская. Пятнадцатого совет вдруг перераспределил средства, причем не чьи-нибудь, а именно мои. В совпадения такой кучности я не верил еще в прошлой жизни.

Выходит, дело было не в том, куда я поеду. Ударили по ближайшему месту, до которого дотянулись: в лунной программе строить и возить должны машины Трубецких, значит, свои люди у Дома в Новосибирске найдутся. Пока это догадка, а догадки положено проверять — позвоню Гордееву и спрошу прямо.

Но предупреждение я понял и так: одно решение попечительского совета — и обещанные тебе условия исчезают без стука и объяснений. Захотят — найдут такой же рычаг и в Москве.

Медали у нас, значит, вручают в особом порядке: отдельным приказом, при свидетелях и с фотографом. А двери закрывают тихонько, чужими руками и без свидетелей.

Я сложил телеграмму и убрал в стол. Тоже документ сегодняшнего дня, только такой в аттестат не вложишь.

Интересно только одно. Это был весь их ответ… или только первая строчка?