34. Сулим

Сулим, четвертый сын хана Тавегея, с рождения был хром. Говорят, что роды у его матери пошли как-то не так, что младенец шел перед ногами, и повивальная бабка, вытягивая его, тогда и повредила ножку мальчику. А может, он изначально таким и был – неправильным, ущербным?

Ему нравилось ощущать себя особенным, и даже хромота была скорее преимуществом, чем недостатком. В самом деле: его почти не замечали сверстники. Как сын хана он был неприкосновенен, а в игры его не втягивали как раз потому, что увечный. Вообще никто Сулима не трогал, а ему только этого и нужно было. Очень наблюдательный и спокойный, он был любимцем матери – постоянно при ней, не убегая никуда, не попадая в неприятности, как его братья, не приползая в гэр с окровавленным лицом или рассеченными тетивой пальцами, или покусанные собаками, или с переломанными после гонки на лошадях ногами.

Добрый Баяр брата любил, старался о нем заботиться. Карын, напротив, постоянно Сулима задирал, обзывал и говорил, что хромой лев хуже здоровой собаки. Сулим не уточнял, действительно ли старший считает себя псом, а его львом, хоть и увечным, прекрасно понимая, что ответом на этот вопрос будут очередные побои, но про себя усмехался.

Да, вот такой он – хромой лев.

На том самом Совете Сулим чуть не умер со смеху, наблюдая за тем, каким дураком выставил себя Карын, якобы оправдывая непокорного брата. “Хромой лев” прекрасно понимал, чего хочет отец: Баяра нужно было изгнать. Зачем? А ответ на этот вопрос Сулим продумывал уже давно.

О, разумеется, он прекрасно знал, что сотня Баяра помчится за ним следом. Братец его любил играть в “воинов”, каждого из своих бойцов знал по имени, берег их – словно родных детей. Сущая глупость, конечно, потому что, если беречь воинов, больших побед не одержишь. Надо быть выше, отстраненнее. Доброта – очень опасное качество для хана.

Сулим добр не был. Он был расчетлив, холоден как змея и коварен как шакал. Пожалуй, даже Карын не сравнился бы с братом в искусстве лицемерия. Больше всех детей он этим был похож на свою мать.

И именно к Сулиму примчался обеспокоенный Охтыр, когда совсем уже извелся от своих мыслей и вопросов, за советом – он ведь знал, как любил младшего брата Баяр.

Задыхаясь от волнения, мальчишка начал рассказывать:

— Сулим-гуай, там… Карын зло задумал против Баяра, черное зло!

Вот как! Для пацана Сулим – Сулим-гуай, уважаемый, почитаемый мудрец, а Карын, теперь уже его будущий хан – просто Карын. С довольным видом Сулим пригладил бороду и поощряюще улыбнулся мальчику:

— Ты правильно сделал, что пришел ко мне, сын славного отца. Рассказывай скорее.

— Я подслушивал, – сразу признался Охтыр. – Карын хочет, чтобы его жена поехала к Баяру и вывела оттуда Дженну. Карын хочет ее украсть, чтобы Баяр бросился ей на помощь.

— И убить Баяра? – нахмурился Сулим. – Неразумно даже для Карына. Зачем? Баяра отец прогнал, очень уж на него зол. Ханом молодым уж точно Карын будет.

— Хан знал, что Дженай – девочка, – внезапно заявил Охтыр. – Не так уж, наверное, и зол. Аасор сказал, что хан позволил… чтобы все так получилось.

Сулим оцепенел. Если отец знал… тогда это меняло дело полностью.

Не раз и не два “хромой лев” слышал, как сокрушается мать, что Баяр – легкомысленный и совершенно ни к чему не стремится. Что нет у третьего сына хана ни честолюбия, ни желания возвысится. С одной стороны это очень неплохо – он не будет втягивать кохтэ в безнадежные войны, не станет стремиться к победам ради побед, а с другой – а справится ли Баяр с чем-то более серьезным, чем воспитание мальчишек?

Вот, значит, как выходило. Все же мать делала ставку на третьего сына! Она давно уже уговаривала отца передать власть, говорила – стоит старому волку хоть раз промахнуться на охоте, и его загрызут. Лучше уж самому красиво и с достоинством уйти. К тому же Тавегей не может не слышать возмущения молодых бойцов, все чаще и чаще звучащих за его спиной: что кохтэ погрязли в заботах, что заржавели их сабли, а острые стрелы разят лишь кусарок да ланей.

Старики еще помнили сокрушительное поражение в последней войне с угурами, но стариков становилось все меньше, а молодые хотели славных побед и новых богатств. И Карын, конечно, им это все обещает. И тихо шепчет самым нетерпеливым, что у Тавегея-де затупились зубы, ослабели руки, ум уже не остр: вон, поглядите, сына родного выгнал из-за девки чужеземной.

А ведь Карын, в отличие от его вечного спутника, второго брата Иргана, тоже умен. Выходит, он как-то понял все про планы отца и решил Баяра уничтожить.

Очень хитро… и совершенно невыгодно Сулиму. Ну уж нет, ему такой расклад не по душе. Понятно ведь, что Карын сейчас хромого не трогает, потому что отец и мать его защищают. А станет он ханом – ох и отыграется братец за все!

— А ведь Илгыз несколько дней, как ушла от Карына, – задумчиво произнес четвертый сын хана. – Говорили люди, что ребенок ее – от Баяра. Что Карын не стерпел, ударил ее, обидел сильно. Илгыз гордая, терпеть не стала. Ушла… к Баяру и уехала.

— Что же нам делать? – встрепенулся Охтыр.

— Я думаю, надо спасать Баяра и Дженну. Потихоньку соберусь и поеду его искать. Ты со мной, мальчик?

— Конечно, о чем речь!

***

Женька держала в руках кубок с отваром. Каждое утро Листян приносила его в шатер. Молча. Осуждающе. Каждое утро Женька, морщась и кривляясь, выпивала это горькое зелье. Наверное, можно было подсластить медом или ягодами, но лекарство должно быть горьким. Почти символично даже – так девушка понимала, что делает что-то… пожалуй, неправильное. Она словно наказывала саму себя отвратительным вкусом отвара.

Сейчас же руки ее дрожали. Вчера еще она была уверена, что решение принято. Она хочет родить Баяру сына. Все женщины рожают, вон, некоторые – и по шестеро детей. Ничего в этом страшного, наверное, нет. Для кохтэ очень важны дети, ведь правда? И Баяр, она точно знала – об этом мечтает.

Медленно перевернула кубок, сглотнув натужно. Отвар вылился на землю. Вот так. Пусть никто не знает о ее решении, ни к чему. Она и сама пока не поняла, что натворила, а уж остальным и подавно не нужно знать.

Поставила возле шатра кубок, огляделась. Со стороны “обеденной зоны”, как она иронично называла места, где устанавливались котлы для воинов, как обычно раздавались крики.

Ссорились Найра и Гаюна, они вообще сцеплялись по любому поводу. Обе – вдовы, сильные, красивые, обе – Женькины подруги.

– Дженна-аах, – накинулись они на Женьку, едва ее завидев. – Да что нам делать с этим мальчишкой?

— Каким мальчишкой?

— Мором!

Морами тут называли северян, они жили вдоль морского побережья. Женька бы назвала их рюсами, судя по рассказам – моры были крупными бородатыми мужчинами, добывающими на севере драгоценные меха, живущими в деревянных теплых домах. Почему женщины решили, что пленный мальчишка – мор, Женька так и не поняла. Видимо, из-за светлых вьющихся волос и голубых глаз.

— Не ест ничего, проклятый! А теперь еще и от воды стал отказываться!

— Я и говорю — не ест, так и не давать ему еды. И вообще, пусть заживо сгниет в своих нечистотах, падаль иштырская!

Гаюна иштырцев ненавидела смертельно просто, ее лицо перекашивалось от одного их упоминания. Найра была более мягкой, хотя и ее дети остались сиротами.

Женька досадливо вздохнула, мор, действительно, доставлял всем кучу хлопот. Непонятно теперь было, зачем его оставили в живых, если он так хочет умереть.

Сходила, поглядела на мальчишку. Сидел он возле шатра с веревочной петлей на шее. Как пес. Руки связаны, лицо осунулось.

— Эй, Ольг, ты еще не помер?

— Уже скоро, потерпи, женщина, – не открывая глаз, ответил мальчик.

Спустя несколько дней вдруг выяснилось что на кохтском он разговаривает довольно сносно. И даже имя свое знает. Ольг – вот совершенно не иштырское имя. Кто он, все-таки, такой?

— Воды хоть выпей.

— Не буду.

Она опустилась на землю рядом с Ольгом и принялась его разглядывать. Как приручить такого звереныша? И главное, зачем ей это нужно?

— Знаешь, зачем тебя догола раздели? – с усмешкой спросила она. Тот не ответил, но ей почудился под ресницами влажный блеск глаз. – Думали, ты девчонка. Тоже.

Вздрогнул, покосился на нее, облизнул сухие воспаленные губы.

— Я так же к кохтэ попала. Меня в поле нашли истекающую кровью. В мужской одежде. Принесли к шаману, мы с ним поговорили… и он позволил мне остаться мальчиком. Я сирота, Ольг. Жила… не помню, где жила. Знаю только, что все время пряталась и убегала. Мальчиком было проще.

— Врешь ты все, – прохрипел мор. – Невозможно прятаться. Первый же поход отлить тебя выдал бы.

— Так он и выдал, – хмыкнула она. – Разоблачили меня. Хотели убить или воинам отдать на потеху, но Баяр женой взял.

— Глупо. Чтобы шаман – да скрыл от всего стана столь важное? Да позволил всем думать, что ты мальчик? Нарушая все традиции, оскорбляя войско? Он бессмертный или просто рехнулся от старости?

Женька удивленно поглядела на оживившегося Ольга. Действительно, с такой точки зрения она не рассматривала ситуацию. А ведь верно! Чем так важен был для Аасора мальчишка-рюс, что он предпочел рискнуть? А рисковал ли? Правда ли, что совсем никто не знал?

Додумать не успела: снова в стане началась какая-то суматоха. Ну правильно – Баяр и еще три десятка воинов еще затемно уехали в обход, заодно – собирались найти логово шакалов, повадившихся нападать на овец. И конечно, без твердой руки хана сразу начались какие-то неприятности.

— Пей, – быстро сказала Женька мору, придвигая чашку с водой. – Сдохнешь ведь как собака, я лично прослежу, чтобы тебя не сожгли, а с псами в землю закопали.

— Прекрасно, – согласился мальчишка. – Из меня трава вырастет. Ядовитая. Козы ваши ее сожрут и дадут ядовитое молоко. И вы умрете.

— Я тебя в пустыне закопаю. В песочек. Так еще и проще.

— Дженна-аах!

Ну, уж если сам Наран ее зовет, то дело и в самом деле пахнет керосином. Или, как бы сказали кохтэ – навозом запахло.

Стойкое предчувствие неприятностей не оставляло Женьку до того самого момента, когда она увидела причину беспорядка. Снова – новоприбывшие.

На этот раз – даже знакомые и почти родные.

— Охтыр! – засияла Женька. — Бурсул! Вы как здесь, зачем?

— К своим присоединиться решили, – мягко улыбнулся когда-то спасенный Дженной воин. – Как только я поправился, так сразу и рванул… за своим ханом.

Третий всадник ей был незнаком, ну и ладно – двоих вполне было достаточно.

Между тем Сулим, а это, конечно, был он, разглядывал стан с явным удовольствием, а вот Дженну – с брезгливым недоумением. Разве ж это женщина? Сущий подросток. Штаны нелепые, рубашка потертая, копна светлых волос, едва достающих до плеч. Ни груди, ни бедер. И Баяр вот на “это” поменял красавицу Илгыз? Да, правду Сулим подозревал: не отличался его братец ни умом особым, ни разборчивостью. Только и всего у него было – везение невероятное да толика внутреннего огня.

Зато стан был хорош: шатры большие, мясом пахнет, и женщины уже есть, и дети бегают. Лают собаки, вдалеке пасутся кони. И спокойные все, нет печати обреченности и страха на лицах. Выходит, у Баяра тут свой народ уже. Сотня воинов – это всего лишь сотня воинов. А когда шатры, дети и собаки – это уже другое.

— А что, у вас и овцы есть? – небрежно спросил Сулим у Нарана.

— Да, несколько сотен голов. И козы. И буйволы.

Четвертый сын хана с довольным видом качнул головой. Он так и думал – удача снова пребывала на стороне Баяра, как и всегда.