36. Слабости

– Баяр-ах, там… — Наран, казалось, едва сдерживает смех. Истерический, судя по всему.

– Что?

– Ты должен это увидеть сам. Я правда не знаю, что делать.

Вернувшийся из обхода сотник выглядел озадаченным, но, как всегда – веселился. И вот что странно – из двух десятков воинов в стан вернулась лишь половина.

– Наран, а можно без загадок? – Баяр потер виски раздраженно. Вот уже несколько дней его не отпускала мучительно-навязчивая головная боль. Для него, никогда не болевшего и ни разу не раненного в бою, состояние было странным.

– Боюсь, что нельзя, – сверкнул зубами сотник. – Дженна-аах, ты бы тоже с нами, а?

Женька вздохнула. Она чувствовала себя немногим лучше мужа. Голова кружилась, ее подташнивало. Нет, она в принципе догадывалась, что выносить ребенка не так просто, как кажется со стороны, но отчего-то была уверена, что ее токсикоз уж точно минует. Счастье еще, что недомогание к полудню почти проходило.

Никому она ничего не сказала, боялась. Стыдно было отчего-то, словно она совершила какой-то дурной поступок, словно… да, теперь все будут точно знать, чем она с Баяром по ночам занималась. Как будто никто не знал!

Даже заставали их несколько раз на самом интересном месте. Баяр после третьего такого случая демонстративно вешал у входа в шатер кнут, заявляя – следующий, кто войдет, когда этот кнут висит – им же по спине и получит. Помогло, больше не вламывались.

Она все еще была не готова, не верила даже самой себе. Так быстро, просто мгновенно! Надо было еще подождать, ну хоть зиму пережить. Зачем она в это ввязалась? Совершенно не понимала.

Наран настаивал. Наран смеялся. Наран привел им лошадей, пытался даже подсадить Дженну в седло, но был остановлен ее презрительным взглядом. Хотя в женском своем наряде ехать было крайне неудобно, привыкла она по-мужски сидеть. По-женски – не умела практически, но пришлось.

Ехали довольно далеко, Женька вся извертелась от нетерпения. Наконец, увидели оставшийся десяток воинов, которые прямо в чистом поле… сидели на земле в окружении детей. Женька даже глаза протерла – не мерещится ли ей. Дети? Тут? Да откуда? Немыслимо, невероятно!

Баяр фыркнул недоверчиво, коротко спросив Нарана:

— Угуры?

— Да.

— Что, у них нынче неурожай?

— Не знаю. Видимо, мы слишком близко к ним поселились, вот они и проделали эту шутку снова.

— Какую шутку? – тут же спросила Женька. – Откуда тут дети?

— Видишь ли, Сайхан, всем известно, как трепетно кохтэ относятся к детям. А у угуров их, кажется, слишком много лишних…

— Детей? – моргнула Женька.

— Да. Девать некуда.

— Детей?!

— Ну да. Вот они и решили… вывели в поле, показали куда идти.

— Это сироты? – все никак не могла понять девушка. Она всякую дикость видала в прошлой жизни, но это уж совсем не укладывалось в ее голове.

— Кто-то, наверное, и сирота. Но обычно – просто лишний рот в семье.

— И что теперь? – жалобно спросила Женька.

— Заберем к себе. Не бросать же их тут. Или ты думаешь по-другому?

— А… конечно, не бросать, – с этим пунктом Женька была совершенно согласна. – Но что с ними делать?

— Растить. Были угурцы, будут наши дети. Да, Наран? Возьмешь себе в шатер одного?

— Если твоя сестра станет моей женой, – живо отозвался рыжеволосый. – Хоть всех возьму.

Женька спрыгнула с лошади, разглядывая новое “пополнение” их народа. Мелкие, грязные, наверняка – вшивые. Младшему на вид не больше двух, старшим двум девочкам – лет десять. Всего детей два десятка. Ну как так-то?

Баяр тоже подошел. Один из малышей, кажется, его испугался, зарыдал в голос, а ее невозможный муж опустился перед ним на колени и, взяв за плечи, что-то начал тихо шептать ему на угурском. Успокоил, осторожно утер слезы с чумазых щек.

Женька застыла, широко распахнув глаза. На какое-то мгновение она словно вернулась в свое прошлое. Дети, воспитатели, прогулки на огороженной высоким забором территории – будто в клетках зоопарка. А Баяра уже окружила детвора, что-то ему рассказывая. Он же подхватил на руки самого маленького и подошел к Дженне. Та глядела на него… странно. Впрочем, он и не ждал, что она вдруг воспылает взять в их шатер ребенка.

— Посадишь перед собой на лошадь, – равнодушно велел степняк.

— Баяр, я…

— Не спорь.

Ладно, что делать. Дети есть дети, тем более, что Женька сама такая же – брошенная и никому не нужная. Молча забралась на коня, затравленно сверкая глазами, взяла малыша, осторожно прижимая его к себе. Тот дрожал. Да ладно, парень, теперь все будет хорошо, папа Баяр вас всех не бросит.

Каждый всадник посадил перед собой ребенка, Наран ухитрился даже двоих взять.

И все же, все же… Не было у нее к детям никогда любви какой-то особенной. Ну и что, что они такие же, как она? Люди и люди, только маленькие.

А ведь она совершенно ничего не знает о детях. И младенцев ни разу на руках не держала. Не чувствовала никакого трепета, не знала нежности. И так будет и дальше – родит она ребенка и захочет сбежать, как ее мать. В ней гены кукушки, как же глупо было даже предположить, что она может стать матерью!

Ребенок перед ней сидел тихо, Женьке приходилось его придерживать, волей неволей прижимая к себе. Не так уж это оказалось и страшно, хотя… Жалко как-то даже болезненно. Как котенка. Наверняка – вшивый. Одетый совершенно не по погоде: в какую-то тонкую рубашонку с прорехами, ноги босые. Очень грязный, просто немыслимо. Волосы черные слиплись сосульками. На щеках – светлые дорожки от слез.

Она злилась. Несмотря на всю нелюбовь к этим… человеческим личинкам, с ними так нельзя обращаться! Зверенышам легче намного. В измученном теле щенка не бьется пламени разума. Душа не стонет от отчаяния и полной беспомощности. Она-то все это помнила, до зубовного скрежета, до острой боли. Страх. Усталость. Голод. И – безнадежность, беспомощность. Дети – абсолютно беззащитные. Их просто предали, как ее саму, как Костика, как всех тех, кто рядом с ней засыпал, мечтая о семье.

Как можно было бросить их одних в поле? А если бы шакалы пришли раньше? А если бы кто-то наступил на змею? А если бы их просто не заметили?

Люди – твари. Даже дикий зверь не выкинет своего детеныша вот так.

И вдруг Женька внезапно поняла, почему не могла, не хотела, боялась сама стать матерью. В каждом этом ребенке жила ее личная боль. Она была одной из них и опять сиротела. Это ее сейчас бросили посреди этой степи. Это она сидела в седле рядом с ханшей, боясь даже дышать. Больно, как же ей было больно!

Она мучительно прикидывала в уме, сколько у них в стане уже семей. Найдутся ли детям родители? Захотят ли их взять другие женщины в свои шатры? Или Баяр все же скажет – Дженна, вот это наш новый сын? Хоть бы нашлись. Женька и сама не знала, что ответит мужу. Подбирала в голове слова, спорила, возражала ему – и отчаянно трусила. Потому что понимала – если кому-то родителей не хватит, она возьмет их всех. Только бы они больше не боялись. Не дрожали в одиночестве и холоде. Они были все – ее младшие братья и сестры. Женька все еще – одна из них. Маленькая одинокая птичка, нашедшая свое гнездо. И своего… мужа? Отца? Старшего брата? Как-то незаметно Баяр стал для нее всем. Целым миром. Ее настоящей семьей.

И она совсем не хотела с ним ссориться – никогда. Ей слишком важно было то хрупкое еще взаимопонимание, установившееся между ними.

Уже потом, забирая у нее из онемевших рук уснувшего малыша, Баяр тихо спросил ее:

— Страшно было, Сайхан?

— Очень страшно, – честно ответила она. – Я не смогу им стать матерью. Я…

Он кивнул, явно опечаленный. Слова ей больше не сказал, отошел, а Женьке отчего-то захотелось броситься за ним следом и закричать: делай, что хочешь, только больше на меня так не смотри! Остановила себя: будет только хуже. Не раз и не два она говорила мужу, что женщины нормальной из нее не выйдет, а он каждый раз уверял, что она ему нужна именно такой, какая есть. Она подождет немного, посмотрит, что и как. И решит. Может, и не понадобиться ей вмешиваться.

Мрачно наблюдала она, как суетившиеся женщины кохтэ подхватили этих несчастных детей, потащили их кормить и отправили мужчин немедленно ставить баню. Не утерпела, велела всех (ну мальчишек так точно) брить налысо: волосы отрастут, никуда не денутся, зато вшей не будет. Покивала головой: прекрасно справлялись и без нее, даже и волноваться не стоило.

И тогда она отправилась к пленнику, который тоже глядел на творившееся в стане безобразие широко раскрытыми глазами.

— Дженна-аах, а дети откуда? – спросил Ольг изумленно.

— Да вот в степи нашли, – мрачно ответила она.

— Чьи?

— Кажется, угурские.

— А зачем вы их сюда притащили?

— Так дети же. Не бросать же их. Теперь это – наши дети.

Пленный мальчик задумался очень глубоко, а потом очень тихо сказал:

— А иштырцы убивают своих детей, если от рабыни. Я видел, как мой… отец… новорожденного младенца взял за ноги…

Женька позеленела.

— Не надо, – выкрикнула она, борясь с тошнотой.

— Не буду. Дженна-аах, развяжите меня. Я не хочу больше к иштырцам. Я много думал… Лучше буду кохтэ.

— Ты уже не ребенок, Ольг, – грустно ответила Женька. – Все не так просто. К тому же ты пытался прирезать Охтыра.

— Хотел бы – прирезал бы, – фыркнул парнишка. – Пожалел дурачка.

Она только глаза закатила в ответ на такую самоуверенность.

***

Весь день Баяр занимался свалившимся на его голову нежданным благословением. Он действительно был рад. Дети – это награда. Великие предки уходят на небо, а когда им там становится скучно – возвращаются на землю младенцами. Чем больше детей рождается в семье, тем лучше. Бесплодные женщины – всегда горе.

К вечеру без родителей не остался ни один малыш. Даже суровая Гаюна выразила желание стать матерью двум девочкам-близняшкам, но Баяр твердо ей сказал, что у ребенка должны быть отец и мать. И тогда Гаюна решительно направилась к Айрату, который давно за ней ходил хвостом и потребовала, чтобы тот немедленно взял ее в жены. Айрат сопротивляться не стал, страшно довольный таким поворотом событий.

Все это Женька наблюдала будто со стороны, вновь чувствуя себя чужой в этом народе. Двое их тут было чужаков – она и Ольг. Оба светловолосые и светлоглазые, как брат и сестра. Ольг будто бы тоже чувствовал это родство, принимая пищу и воду только из рук жены хана. И разговаривал охотно только с ней, да иногда еще с Нараном, который даже камень мог разговорить.

— Если ты меня развяжешь, я тебя точно убью, – буднично сообщил Женьке Ольг. – По-моему, это будет прекрасно. Хан ваш очень расстроится и вообще… Отличная месть.

— Не убьешь, – так же равнодушно ответила Женька. – Ты ж мужчина. Мужчины беременных баб не убивают.

— Ты что, беременная?

— Кажется, да.

— Почему вокруг тебя не водят хороводы?

— Я еще никому не говорила.

— А мне за что такая честь?

— Я, наверное, все же собираюсь тебя развязать. Не сегодня. Но развяжу. Бежать тут некуда, твои тебя просто убьют. Не поверят, что ты смог. Готова спорить, тебе и без того постоянно за масть доставалось, а братья без мизинцев еще и наговорили всякого. Тебя дома не ждут, Ольг. Прими это.

А к вечеру закатили вдруг пир, празднуя и обретение детей, и свадьбу Айрата с Гаюной. Пели, жгли костры, пили какую-то дрянь из перебродивших ягод, кричали, кажется, даже танцевали. Баяра постоянно окружала толпа, все от него что-то хотели, рассказывали, хлопали по плечам – словно это он был женихом. Мелькали подолы юбок, разноцветные шали, остро пахло жареным мясом и кислым потом. Звуки бубна и низкое вибрирующее пение выворачивали душу, заставляя сомневаться в своем разуме. Дым обволакивал стан. Женьке казалось, что она попала не просто в другой мир, а в какую-то нереальность. Все было ненастоящим: и люди эти, веселые, красивые, сильные, и запахи, и небо над головой – пронзительно-звездное. Такое черное и словно обрызганное молоком. Серебряный звон монист, женский смех — томный, завлекающий.

Ей вдруг сделалось дурно, от запахов затошнило. Она встала, покачиваясь, отошла в сторону. Ее вырвало.

Утерев злые слезы, умылась и ушла в свой шатер. Возвращаться ей было невыносимо.

— Твоя жена нас не уважает, – сказал брату Сулим. – Не разделила с нами трапезу праздничную. Не села возле нашего костра. Чужеземка.

— Да. Ты правильно сказал: она не знает традиций, а я оставил ее одну. Пойду к ней.

— Твоя жена важнее всего народа? Ты – хан теперь, Баяр. Не смей. Люди не поймут.

Баяр промолчал, потирая виски. У него кружилась голова, его мутило. Соображалось плохо.

— Выпей, Баяр-ах, – к нему подскочила Илгыз, такая красивая, раскрасневшаяся от танцев, сияющая – с чашей, полной кумыса.

Он с легкой улыбкой принял чашу, чуть наклонив голову.

— Ты счастлива здесь, Илгыз?

— Я здесь свободна, – тряхнула она косами. – Хожу как хочу, говорю как хочу, смотрю, куда хочу. Свобода – высшая ценность, Баяр-ах.

— Свобода… – эхом откликнулся молодой хан. – Я устал. Пойду спать, пожалуй.

Глотнул кумыса, поморщился и украдкой вылил содержимое чаши в костер. Поднялся, покачнувшись, оперевшись на плечо брата, и пошел в сторону своего шатра, где его ждала Дженна.

Темно. Душно. Войлочные стены плохо пропускают звуки. В шатре пахнет костром, овчиной, немного – сеном. Все чаще тут разводится очаг – чтобы согреть это простое жилье. А еще Баяр привез от угуров настоящий сундук – деревянный, красивый, покрытый черным лаком и расписанный диковинными цветами и птицами. Там теперь лежали Женькины вещи: белье, богатый ее халат, войлочные сапоги, меховая шапка, прочая одежда. Еще вчера беглецы и нищие, с каждым днем они обрастали вещами, словно лисы – зимней шерстью. У Женьки были даже браслеты теперь кованные, широкие – золотые. Зачем? Она не знала. Некуда их надевать. Куда ценнее для нее был лук, прочный, гибкий, небольшой – в самый раз для ее роста и силы. Вот лук она свой просто обожала, а золото… Нет, пусть будет, конечно. Это ведь деньги в первую очередь. В черные дни можно продать.

Зашелестел полог шатра, и Женька замерла, прикусив губу. Неужели пришел? Оставил праздник? Не злится на нее? Зажмурилась, прислушиваясь к движению воздуха и почти неслышным шагам, угадывая его действия. Вот Баяр стягивает стеганый халат, кидает ее в сторону. Скидывает сапоги – они тяжело падают на ковер. Снимает теплые штаны. Вот развязывает шнурок на исподнем. И совершенно голый опускается на подушки рядом с ней.

Женька боится даже шевелиться. Горячее тело так близко! Его кожа будто пылает, обжигая. Короткий поцелуй в шею бьет, как удар кнута. Тихий смешок в затылок – он явно ощущает под пальцами мурашки, слышит изменившееся дыхание. Читает ее, как открытую книгу. Баяр оглаживает ягодицы, притягивает к себе – и не тратя время на прелюдии, осторожно проникает в нее. Растягивает, наполняет – мучительно медленно и так нежно. Словно волна накатывает и ускользает.

Она не двигается, не помогает ему вовсе, только прогибается послушно под его руками, принимая все глубже и полнее, расслабляясь, наслаждаясь этой неспешной лаской. И вдруг – удар, быстрый, яростный. Еще и еще. И острые зубы, вцепившиеся в мочку уха. Женька больше не может сдерживать стоны. Кричат и рычат – вдвоем, вместе, захлебываясь друг другом.

Она потом обвивает его лозою, прижимается всем телом и шепчет:

— Люблю тебя.

Шепчет по-русски, так, чтобы он не понял.

А Баяр вдруг снова тихо смеется.

— Сайхан, я твой лук, ты – моя тетива. Я ветер, ты степь. Я конь – ты моя упряжь, Дженна. Обуздала меня, стреножила – и как только сумела, скажи?

А вот так и сумела. Она прижимается к нему еще плотнее, цепляясь ногтями за влажную смуглую кожу. Слизывает горький пот с плеча, вдыхает его запах. Сердце просто разрывается от любви. Нет, она ни о чем не жалеет, ни минуты, ни секунды. Для него – что угодно. Хоть звезду с неба, хоть ребенка и даже не одного. Жизни не пожалеет — только бы любил ее.