Глава пятьдесят восьмая: Антон

— Я бы не хотела сейчас… об этом, - пытается избежать болезненной темы мать Очкарика. – Это было давно. Пять лет назад. И она тогда сама очень испугалась, что все могло бы… получиться.

Дважды.

Я зациклился на этом слове, словно крыса на кнопке, которая активирует удар тока в мозг. Только я не неправильная крыса, потому что нажимаю на педальку, которая причиняет боль, а не удовольствие[1].

— Йени – она, возможно, никогда не будет здоровой. И это говорю вам я – женщина, которая выносила ее и родила. Никто сильнее меня не молит бога о том, чтобы она снова была как все. Чтобы когда ей больно – она плакала, а не улыбалась. Чтобы могла прийти ко мне, обнять и рассказать обо всем, что на душе. А не это ее бесконечное «Мам, у меня правда все хорошо», от которого у меня сердце разрывается. Я хочу, чтобы когда она не берет трубку – это была просто шумная улица, или проводила время с хорошим молодым человеком, или сидела с подружками в кино. Но обычно она просто садится с угол и плачет. Просто плачет, Антон. До сих пор. Потому что она – не здорова.

Я уже видел ее такой.

Когда Наташка ввалилась ко мне в дом тем утром, и Йени сбежала наверх, я нашел ее там в углу. Буквально. В наушниках и позе маленького ребенка, который боится темноты, и остался один в комнате даже без ночника. Тогда казалось нормальным, что она испугалась – Наташка умеет появится «эффектно», и даже мою маму с ее безграничным терпением пару раз доводила до белого каления.

И даже не насторожило то, что до нее я не видел, чтобы женщины вот так решали свои проблемы. Очкарик была просто замороченная – я списал все на это.

Поставил ей диагноз, который считал правильным – творческая личность.

— За девять лет, - снова прислушиваюсь к голосу Светланы Андреевны, - она так и не научилась справляться с плохими эмоциями. Но очень пыталась с вами – вы тоже должны это знать. Возможно, сейчас вам уже будет трудно поверить кому-то из нашей семьи, но я говорю искренне – она очень хотела стать… другой ради вас.

Мне почему-то больно это слышать.

— И если вы решите остаться вместе – она будет пытаться и дальше. Ради вас. Для вас. Будет делать то, что она делает ради меня и отца – притворяться. Потому что это оказалось легче, чем научиться кричать, и плакать, и отстаивать свою точку зрения. Она будет удобной для вас. Потому что вы для нее… особенный человек. И я даже не буду пытаться понять, как вам удалось стать им за три недели.

— Я просто был рядом. – Другого ответа у меня нет.

Она кивает, соглашается и снова берет паузу, а интуиция снова подсказывает, что это – то самое затишье перед бурей.

— Антон, моя дочь сделает все, чтобы защитить вас от ее «ненормальности». Будет притворяться каждый день, каждый час и каждую минуту. Она думает, что мы с отцом ничего не видим и не понимаем, но мы тоже научились бы отличать фальшивую улыбку от настоящей, если бы могли сравнить. Почти десять лет я не видела ее улыбающуюся искренне. Но рядом с вами… это было. Я знаю разницу. И, прошу, поверьте, я больше всех на свете хочу, чтобы Йени была счастливой рядом с человеком, ради которого она хотя бы начала пытаться…

— Но…?

Я откровенно зло иронизирую. Ничего не обходится без этого сраного «но».

— Я хочу, чтобы вы понимали, что у вас может ничего не получится. Вы можете быть внимательным, делать все, что нужно и как нужно, оберегать ее от всего, пылинки сдувать, но что-то со стороны, как сегодня, разрушит месяцы вашего труда. Просто потому, что она увидит кого-то похожего на того человека. Хоть не может его видеть. Потому что его уже давно нет в живых.

Я помню слова Вики. Хоть и несла херню, но по факту же – оказалась во всем права.

Собакам – собачья смерть.

Надеюсь, тварь мучилась очень долго. Надеюсь, в том лесочке его закопали живым.

— Прежде чем пойти к ней, Антон, я хочу, чтобы вы понимали… все. Потому что не желаю вам видеть то, что видела я. И не желаю вам однажды… не успеть. И всю жизнь жить с мыслью, что вы могли бы что-то изменить, но не оказались рядом только потому, что забыли ключи в машине и задержались на ту единственную минуту, которая решила все.

Я понимаю, о чем она.

Только понятия не имею, что ответить.

— Я желаю своей дочери счастья, как никто другой. Но не ценой вашей жизни, Антон. Делайте выбор правильно.

Мне кажется, разговоры о выборе опоздали на целую жизнь

[1] Имеется ввиду эксперимент Олдсона и Милнера. Эксперимент был построен следующим образом: электрический ток включался, когда крысы заходили в определённый угол клетки. Согласно теории, они должны были бы сторониться угла, если бы эффектом был дискомфорт. Вместо этого они очень быстро возвращались обратно после первой стимуляции, и ещё быстрее после второй. В более поздних экспериментах учёные позволили крысам нажимать на рычаг стимуляции самостоятельно, в результате чего они начали стимулировать себя до семисот раз в час. Этот участок мозга вскоре стал известен как «центр удовольствия». Крысы с имплантированными в прилежащее ядро металлическими электродами начинали повторно нажимать на рычаг, который активировал эту зону, забывая впоследствии о принятии пищи и воды, и, в конечном счёте, умирали от истощения (источник: википедия)

Почему в этих больницах такие короткие коридоры?

Я нарочно иду медленно, чтобы хотя бы попытаться подготовиться к тому, что увижу. Взрослый мужик, а реально страшно до неприятного холодка вдоль затылка. Хочется поднять ворот рубашки, чтобы не сквозило, но ведь вся эта херня не снаружи, а внутри.

Я не верю в сказки о превращении лягушки в принцессу, но вполне верю в сказки наоборот. Миллион раз видел, как мои приятели, которые женились на милых девушках или вполне адекватных взрослых женщинах, становились заложниками монстров, с которыми было просто невозможно находиться рядом больше пяти минут. Я просто не выдерживал. Только потом мысленно благодарил мужиков за то, что благодаря им мысль о браке стала этаким стоп-сигналом: сказка с красоткой подходит к концу.

В моей жизни не было женщин, которые бы оставались милыми и хорошими всегда. Через пару месяцев встреч вся «красота» рассеивалась, а богатый внутренний мир так и не появлялся. Хотя у меня были и умные и даже очень умные женщины, но с ними была та же петрушка – в конечном итоге не было за что зацепиться, не было ради чего напрягаться и стараться. Как там любят говорить всякие гуру женского духовного развития? Не совпадали, блядь, глубокие энергетические потоки и вся эта хуерга.

Мне казалось, что Очкарик, которая на «красавицу» тянула с трудом, изначально была не такая, как остальные. Что мы как-то сразу совпали, и как-то сразу везде: любили читать одни и те же книги, любили покой и уют, любили смотреть на дождь, любили просто кататься на машине без всякой цели и слушать музыку. Даже мультики про джедаев смотрели с одинаковым удовольствием и потом долго их обсуждали, валясь в кровати.

Мне казалось… Нет, я был уверен, что сделал правильный выбор. Потому что сделал его осознанно, без принуждения, не потому что надо, ведь уже «прошло так много времени и подружки спрашивают, почему я еще без кольца?» Я выбрал женщину для себя, не идеальную для кого-то, но такую, как нужно мне.

И даже сейчас, когда она, как и остальные, снова стремительно превращается из принцессы в лягушку, не могу избавиться от навязчивой картинки в голове: счастливой испуганной улыбки и огромных заплаканных глаз, когда даю ей кольцо. Тупо хочется улыбаться в ответ. Хрен знает почему. Прямо сейчас.

Я кладу ладонь на ручку двери и… все равно туплю.

Конечно, моя жена не превратилась в каракатицу, не окривела и вряд ли стала овощем, но до сих пор ли она – та самая девушка, на которой я женился всего пару часов назад?

И самое поганое – я до сих пор не знаю, что делать.

Меня поимели – будем называть вещи своими именами. Где-то подсознательно понимаю, почему она промолчала, хоть надеюсь, что сейчас Йени уже достаточно в себе, чтобы все рассказать сама. И сам я молодец – этого тоже нельзя отрицать. Если бы не поспешил, наверняка все это «тайное» стало бы явным в ближайшие месяцы.

Но.

Из головы не выходят слова ее матери.

Готов ли я к тому, что будет дальше?

Осторожно нажимаю на ручку, приоткрываю дверь и вхожу в палату.

Почему-то сразу бросаются в глаза идеально белые стены, окна, подоконники и даже мебель. Места здесь – хоть конем скачи. Хватает даже на маленький зеленый садив к углу, между столиком и креслом. Единственные темные мазки на всей этой невинности – картины на стене в геометрически ровных черных рамах.

На часах под «плазмой» - почти одиннадцать. Сюда мы приехали около шести.

Я нарочно не смотрю на кровать, которая, совсем как в американских фильмах, стоит посреди палаты, «головой» к стене.

— Дежавю, да? – слышу тихий голос. – Принцесса снова в башне, принц снова примчался ее спасать.

Поворачиваюсь.

И почему-то бьет в голову, как хук, к которому не успел подготовиться – она очень бледная. Какая-то почти серая. Наверное, поэтому покрасневшие веки кажутся такими… уродливо-ненастоящими. Словно неумеха-гример переборщил с драмой, и в итоге легкая милая припухлость превратилась в плохую попытку инопланетянина замаскироваться под нормального человека.

— Только на этот раз вместо принцессы – Баба Яга, - продолжает Очкарик.

Она пытается улыбнуться, пытается подбодрить сама себя.

Раньше я бы подумал: «Молодец, какой отважный карапуз, из последних сил барахтается». А сейчас у меня в голове торчат слова ее матери: «Она научилась хорошо притворяться… Она будет притворятся для вас…»

— Ну, давай все же будем честны. – Собственный голос звучит глухо и неприятно скрипит. – На Бабу Ягу ты не тянешь. Маленькая еще.

Ее руки лежат поверх одеяла.

Как-то очень бережно перебирает пальцами лепестки орхидеи. Наверное, одной из тех, что были у нее в волосах.

— Ты все знаешь, да? – На меня не смотрит, только как будто вздыхает – и задерживает дыхание с приподнятыми плечами.

— Твоя мама рассказала.

Несколько раз качает головой и выдыхает.

Тихо, почти беззвучно.

Но это как серпом по яйцам.